Сибирские огни, 1928, № 4

А какой там долго дожидать: показаться пришел, что не ходит Симка с бабами в баню! Научился рябчиков ловить. Правда, у Прошкп же он подсмотрел, как ставить петли—вот и все! Теперь и Прошке завидно: помногу Симка рябчиков таскает. Но, по- двух пихт, над палочкой повесить кисть калины, а с обеих сторон калины подвесить петли—вот и все! Теперь и Прошке завидно: помногу Симка рябчиков таскает. Но, по- годи, Симка еще глухаря поймает! Это почище, чем кон бабок заграбастать. Вот Прошка не умеет голоруком ловить бурундуков, а Симка умеет. Прошка не верит: говорит, кол- дуешь или воруешь. Но колдует и не ворует Симка, а ловит. Сноровка у Симви такая, характер бурундучий надо знать. Как увидел его, пугни и долго не беги, остановись, и бурундук сразу же остановится, чтобы посмотреть, пискнуть и нырнуть куда-нибудь под листья. Вот как остановится, запускай палкой—и есть! А то хоть сколько гоняйся. Люди хитрые и бурундуки тоже: иной водит-водит и доведет до ничего. Симка в тайге, как дома, приловчился он ко всему. II от этой, может, ловкости и пошли всякие приключения в Симкиной жизни. А началось все дело, пожалуй, из-за бу- рундуков. В холодный осенний вечер Симка искал коров—запропастились куда-то. Ходил- ходил, а коров все нет. Будь бы не попутный ветер, тогда, может, рядом же прошел и не заметил, а то и ветер, как следует, но ботала все не слыхать. Солнце уж за Барсучий бом закатывалось, а коров нет и нет. — А все мамка! Чо-б ей стоило дать на Синегривке поехать, разом бы об'е- хал все гривы и давно бы уж нашел. Ух, язви те совсем!—выругался Симка. Выругался и сам своих слов испугался, будто боялся, что услышит мать. Боялся не потому, что выругался, а оттого, что свою мать обругал. А язвой он ругался и при матери. Правда, мамка не раз говорила:—«Отбуцаю я тебя, Симка!.. Кака там ишшо язва у тебя завелась! А? У табашников научился? Смотри, вольница непослушная, стряхну шарынь-то!». Но буцкала онаСимку больше тогда, когда он, ища коров, увлекал- ся погоней за бурундуками, а коровы из ближнего лога сами приходили. И коровенки-то зловредные, как на зло, приплетутся домой одни, дескать, Оимка за бурундуками го- няется, а мы вот какие умные—сами пришли... Симка вспомнил случай, как мамка ни за что, ни про что выдрала его чересседель- ником: два дня не мог найти коров. Лубошничнха-доенка сначала сбавила, потом совсем перестала доиться—присохла. А при чем тут он, Симка?.. Если бы Прошка Никитин- ский на пакость не загнал бы коров в пустое остожье и не заткнул бы у них ботала тра- вой, разве Симка не нашел бы их?.. А то тут, под боком были, а он их где искал?.. Все лога излазил, обутки прервал, горя натерпелся досыта, даже сам собой плакал, чего отродясь не бывало. Вот и теперь от того случая у Симки на глаза слезы навертываются. Вдруг на валежину невесть откуда выскочил бурундук. — Ффу, окаяшшай, самушшат только!—выругался Симка и погнался за бурун- дуком, а про коров и забыл. Бежал, бежал—упал, а бурундука и след простыл. — Лешак поганай!-—плюнул Симка.—И зачем их только ловят?.. По пятаку штука покупается, а чо из ее, из шкурки-то?.. Горностай—тот хоть крепкий, да и бабы городские носят горностаев. А чтобы бурундуком одевались—не видал... Симка всего один раз был в городе и потом часто о нем вспоминал. Вот и теперь непойманный бурундук навел на размышление о городе: — Ехали-е1али с дядей Гаврилой, конца-краю не видно. Одному назад из города ни в жнсть бы не выбраться. По улицам народ баской-пребаской, с тросточками и так— просторуком. Все больше в галошах, в новых картузах, в шляпах. А бабы—все в шля- пах иль в шапках. Шаровары у мужиков на выпуски и не плисовые... (плисовые—дядя сказывал—у них за самые плохие считаются). Вот жисть-то!—завистливо, тяжело вздохнул Симка и продолжал вспоминать;

RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2