Сибирские огни, 1928, № 4

со всеми, так или иначе причастными к политическому движению, мрачный правительственный гнет, скоро давший почувствовать себя во всех областях жизни,—все это тотчас же нашло соответствующую оценку и в Европе. Кри- тика официальной России еще раз сделалась злободневной и привлекательной темой для европейских фельетонистов и обозревателей. Новый ряд судебных процессов, вскрывших обстановку борьбы, ее упорство и напряжение, ссылка ь Сибирь, получившая теперь такое массовое применение, судьба побежден- ных и наказуемых,—вот что теперь обсуждалось особенно охотно и часто. Не всюду, конечно, достаточно единодушно' осудили формы правитель- ственной борьбы с революционным движением в России; не все одинаково со- чувственно отнеслись к тревогам далекой страны и печальным последствиям происшедшей в ней катастрофы; одни видели в ней занимательную тему для бесед, споров и предсказаний, более всего интересуясь тем, какое влияние мог- ли они оказать на дипломатическую кон'юнктуру и политическое равновесие Европы; другие находили интерес в «экзотике» места действия, в том свое- образом романтизме, которым отмечено было движение и которое окружи- ло его участников ореолом мученичества и обреченности. Первый и наиболее сочувственный отклик русские события нашли в рес- публиканской Франции, в которой престиж русского самодержавия был по- дорван еще в николаевское царствование, и где откровенная и даже злобная критика официальной России имела за собою довольно внушительную лите- ратурную традицию. Когда во Франции стал известен приговор по делу «22-х», старик Виктор Гюго, слагавший некогда враждебные строки по адресу побе- дителей Наполеона Бонапарта, посвятивший гневные строфы «потомкам гун- нов»—русским, вступившим в Париж, и проклинавший Сибирь в своих поло- нофильских гимнах, возвысил свой голюс в защиту осужденных 1 ). Художественная литература Европы в эти годы, быть может, в еще боль- шей степени, чем литература памфлетов и политических речей, пыталась от- разить повсеместный и широкий интерес к России; ответом на спрос были де- сятки романов, французских и немецких, из жизни русских революционеров. Образ русского фанатика Суварина в «Жерминале»—Золя, поднимающего мя- теж во французских угольных шахтах, не одиноко стоит в современной ему западной литературе и до известной степени резюмирует все то, что она мог- ла сказать о русском революционере вообще. Не последнюю роль во всех этих романах играла Сибирь—«страна из- гнания». Писатели вновь и вновь возвращались к изображению русской катор- ги и ссылки. Известную роль, помимо политических, могли здесь сыграть так- же чисто литературные причины, созвучные с направлениями в искусстве того времени: искание подходящего фона для изображения трагических чувствова- ний и происшествий, привлекательная экзотика, которой легко было насытить описание почти неведомой страны. В изображении Сибири использованы были все старые литературные шаблоны и традиции, восходящие к сентименталь- ной повести начала XIX Б . (Коттэнь, Ксавье-де-Местр, Лафонтен, Коцебу), с ее примерами «самоотверженной детской любви» или любовной страсти, сердеч- ность и пылкость которых не в состоянии погасить тяжелая обстановка из- гнания, с ее традиционными противопоставлениями мрачности и холодной дикости 1 сибирской пустыни тому внутреннему огню и свету, который живет в сердцах ее невольных обитателей. Старая схема была лишь несколько под- новлена поспешными справками, сделанными в новых геофафических описа- ') Характерно, что статья, под названием «Крик Гюго», распространялась и в России в качестве прокламации. Она напечатана, между прочим, в книге: «Хроника социалистического движении в России 1878—1887» Официальный отчет. М 1907 г. стр. 222-223.

RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2