Плитченко А.И., Избранное-2000

человеческое слово, взгляд и жест — все это рождает во мне новые и новые ряды, новые соотношения, которые блистательно усложняются сами и деятельно взаимовозрастают с остальными взаимопросчитанными и классифицированными мирами — деревьев, проле­ тающих самолетов, мусорных урн, пивных ларьков, гудков, песен разных народов... И наступает во всем этом бесконечном движении многообразия великий гармоничес­ кий момент — я сам: количество дыханий, ударов сердца, пуговиц, шагов, ног и рук, пред­ метов одежды, мыслей... И только я дохожу до подсчета мыслей — все во мне застилает тяжелый и темный, промозглый и тоскливый, тягостный и беспросветный, высасывающий все силы, всю мою душу — т у м а н . . .» «Непреодолимое желание быть на улице, на просторе, видеть небо и ощущать землю. Более всего пугает метро, комнаты без окон, кабинка лифта, тупики... Замкнутое пространство убивает во мне музыку, нарушая связи моего тела с космо­ сом и почвой, которые я слышу внутренними мелодиями. Трудно это объяснить... Звучит в такие дни во мне мелодия, красота и тональность ее меняются от степени стделенности моего тела от космоса и почвы...(пропуск в тексте.— Ш.) ... глубочайшее наслаждение: я становлюсь под деревом, снимаю один ботинок и сам задаю ритм — то наступая на землю, то приподнимая босую ногу. На основу этого ритми­ ческого мажорного рисунка ложится серебристый туман других тем, произвольных, есте­ ственных мелодических вариаций — солнце проникает через шевелящуюся листву, я то в большем, то в меньшем объеме становлюсь виден небу, и поют во мне все прохладные ла­ дошки, тени от листьев и все солнечные зайчики. Поют тонкими трубами, кларнетами, скрип­ ками. И мощными пластами вечной простой силы ложится в основу этой симфонии каж­ дое прикосновение босой ноги к земле. И нотами трагических неизбежностей звучат басо­ вые трубы органа от раздвоенности и отделенности моей от почвы, ибо вторая нога обута в ботинок «Саламандра»... В такие дни я весь во власти внутренней музыки. Зонтиком или шляпой (манипулируя над головой) я рождаю незамысловатые, но ос­ троумные джазовые композиции. Купание в такие дни — великолепно! Вода соединяет меня с космосом и почвой опо­ средованно, и это преображает даже самые простые музыкальные мысли в неузнаваемо ве­ ликолепные вариации — текущие, неуловимые, акварельно размытые. Светлая грусть их — это светлая грусть тайных возлюбленных о том, что миг ускользает, что мир не может вме­ ститься в счастье двоих и простить им это счастье...В такие дни — о, если б навеки так было...— я слушаю разные деревья: сосна поет отдаленно и широко, как хор за горой; сиротский плач осины я не могу вынести более пяти минут; темные староверческие мотивы елей пробуждают во мне память о сибирских тайнах духа; береза рассыпает серебристый стукоток Заволокинской частушки; лиственница — внешне простая и светлая — звучит в просодии сибирских абориге­ нов, в темпах шаманских песнопений... Свои песни у бетонного шоссе, проселочной дороги, у нолевой тропинки, на которой разложили свои заботливые ладони подорожники, распространили маленькие листочки упавшие стебли муравы. Всякая трава, всякий цветок — иначе, только так, как это один он может, отделяет меня от земли и сообщает мне свои песни... Мял цветы, валялся на траве... Неужели и он тоже чувствовал музыку соединенности собственного тела с землей и космосом! И не этим ли наполнены такие разные и сильные мелодии его сочинений!.. Неодолимая тяга к восстановлению связей влечет меня в лес, за город, в поле, в те места, где весь я оказываюсь во власти внутренней музыки, весь отдаюсь ей до полного ощущения счастья.