Плитченко А.И., Избранное-2000

стью отдавшись написанию романа. Надо сказать, этот роман потом прочло все интеллек­ туальное человечество. Правда, Шилов, как это он частенько делал, не стал публиковать свой роман в пределах Западной Сибири и под своим именем, потому что написал эпохаль­ ное полотно на испанском языке, и потом у него возникла привычная для нашего гениаль­ ного земляка фантазия — подарить свой роман знакомому колумбийскому писателю, кото­ рый в те годы был в затяжном творческом кризисе. Есть и другие предания об этих годах гения. Но все — туманно. Потом Шилов поме­ нял новосибирскую квартиру на равнозначную в центре Бочатска, где прожил год и три месяца (по другим сведениям — три года и месяц), заложив за это время фундамент даль­ нейшего развития бочатской литературы. При нем возникли «Среды», на которых в редак­ ции газеты «Бочатские зори» собирались все, кому не безразличны судьбы культуры нашего болотистого края. Но об этом ты знаешь сам, поскольку присутствовал на «Средах», помнится, раза три или четыре... Возраст, образование, труды, теперешнее местонахождение Шилова... Все эти вопросы, практически, неразрешимы. Иногда он казался мне совсем молодым человеком — лет этак тридцати — тридцати пяти. Это был коренастый, быстрый в мыслях и движениях шатен с серыми глазами и со­ вершенно открытой, ясной улыбкой, какая может быть только у человека, совесть которого никогда не была обремененной уступками обстоятельствам. Он был говорлив и блистательно остроумен. Как-то его спросили: «Шилов, как вы относитесь к женщинам?» На это он, не задумываясь, ответил: «Никак. Я отношусь к мужчинам». Или, отвечая на вопрос анкеты «Бочатских зорь» — что Вы выберете: беспощадную прямоту или расчетливую осторожность? — Шилов ответил незабываемо: «Беспощадную осторожность и расчетливую прямоту!» Но только я свыкался с таким Шиловым, как тут же встречал его, извиняюсь, у пивно­ го ларька напротив ресторана «Альбатрос». И писатель выглядел на все шестьдесят, был пьян, зол, одет в драную телогрейку, небрит и с удивительной убедительностью скрывал свой мощный интеллект. Более того, делал вид, что не узнает меня, не откликался на фами­ лию Шилов, говоря, что он видел меня в гробу, что обломает мне рога, если я буду мозолить ему глаза и пудрить мозги... А на следующую «Среду» приходил он опять бодрый. Правда, не такой молодой, как обычно, но и не такой старый, как у пивного ларька. Просил называть его Мылов или Зилов, и мы весь вечер каламбурили на эту тему... Я бы сказал так: он был разный, всякий. При первой встрече он назвался Николаем Васильевичем, но потом к нему обраща­ лись как к Ивану Сергеевичу, Николаю Александровичу, Федору Михайловичу. И никого не удивляло то, что каждому новому на «Среде» человеку он рекомендовался по-новому — то Александром Сергеевичем, то Сергеем Александровичем или Борисом Леонидовичем. О его образовании можно судить по шутке самого Шилова. Он сказал: — Всякий, кто родился,— окончательно образован. Есть основания полагать, что основные европейские языки не были для нашего гения «терра инкогнита», поскольку писал он не всегда по-русски, а за чтением книги на русском языке я видел его единственный раз. Как-то застал Шилова до начала очередной «Среды» одного в кабинете Коли Козленко («Бочатские зори») с книгой Маркеса и карандашом в руках. Я заметил, что весь Маркес на полях и между строк исписан каллиграфическим по­ черком бочатского мастера. На мой вопрос о смысле этого занятия Шилов прямо не отве­ тил. Он нервно захлопнул том, бросил его на стол Коли Козленко и сказал с явным раздра­ жением, обычно ему не присущим: — Пообрывать бы руки этим горе-переводчикам! Наворотили... Да я ничего подоб­ ного просто не мог написать! Все переврали... Больше он ничего не добавил, обойдя молчанием мои осторожные вопросы. Опубликованные труды. Парадокс в том, что никто из бочатских писателей так ши ­ роко не публиковался, как Шилов, хотя ни одного печатного труда, кроме заметки в «Бочат-