Плитченко А.И., Избранное-2000

Видишь, какой «песенник» получается, так и просится, чтобы его издали, вниматель­ нее поискав в прошлом веке да дополнив песнями наших дней — из Прокофьева, Корнило­ ва, Исаковского, Фатьянова, Матусовского, Бокова, тем, что уже так же глубоко ушло в на­ род, как и «Славное море — священный Байкал», «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...», «То не ветер ветку клонит...» или «На побывку едет молодой моряк...» И не просто издали, но «и нотами снабдили, может быть, и краткими справками об авторах, поскольку о некоторых из поэтов, выше процитированных, я так ничего и не смог узнать — только даты жизни... Вот это и есть проявление настоящего творческого поведения и истинной щедрости души отдал с себя последнюю рубаху! Когда даже и года рождения, и года твоей смерти не знают, когда вообще ничего о тебе не знают, зато песня твоя живет и будет жить, доколе будет жива душа русская, доколе не отобьют у нее окончательно желание выразиться неиз­ ломанно, нефиглярски, а просто и чисто, естественно и откровенно, выразиться всею своей природной глубиною и силою. А не в ней ли, не в этой ли песне, уже и не чьей-то авторской, а русской народной, оживает и будет всякий раз оживать щедрая душа ее создателя: Извела меня кручина, Подколодная змея!.. Догорай, гори, моя лучина, — Догорю с тобой и я! А теперь отложи мое письмо и включи транзистор: «А почему, почему, почему был светофор зеленый? А потому, потому, потому, что был он в жизнь влюбленный... Я бегу- бегу-бегу-бегу-бегу-бегу-бегу, а он все светит! Я бегу-бегу-бегу-бегу-бегу-бегу-бегу, а он го­ рит!» «А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печали под че-о-рной-ю во­ дой!» «Делу-время, делу-время, делу-время, а-а-а потехе ча-ас! Делу время, делу время, делу время, а-а-а потехе ча-ас! Эй вы там, наверху!..» Послушал радио? Вот так-то, земляк. Споемте, друзья, ведь завтра в поход... А что споем? И вопрос этот очень серьезен. ПИСЬМО ДВЕНАДЦАТОЕ Вот что оказывается!.. Теперь ясно, почему ты вновь в Ситникове. Только ли понять ты хочешь — почему тебе так хорошо именно в этих приозерных сквозных перелесках, на этих плавных угорах, выглаженных столетиями пахоты, где земля так освоена, что совсем стала родною здешним уроженцам? Понять или снова испытать то чувство какой-то общей и радостной свободы и легкости, молодой силы и решительности, светлой надежды на то, что там — за холмами — чудо, что завтрашний день — он будет еще привольнее и раздольнее? Испытать чувство воли... Наверное важнее это... А чтобы объяснить все самому себе, ты и придумал «понять». Как это поймешь. Любое объяснение будет мелко и решительно ничего к твоему чувству не добавит. И не тут, наверное, не в Ситниково, надо искать тебе разгадку. Поищи ее в детстве своем. Где оно прошло, в каких местах? Знаю, что твое сельцо теперь на дне «рукотворного моря», но, может быть, оно было похожим на Ситниково? Или вспомни — откуда твои родители, не из таких ли мест? Что-то очень кровное должно тебя связывать с той землей, с тем уголком, где тебя так полно и обязательно охватывает ощущение вольного счастья! Ведь наверное не просто так, не только мыслительная, рациональная память тянет нас на совершенно определенный кусок нашей великой родины, именно в эту деревеньку, именно к этой — для другого человека невзрачной — речушке, берега которой истоптаны стадами, да кое-где поросли редкими ивами. Почему — даже самый мощный, самый экзотический, небывалый вид гор, моря, свиста вечности над волнами желтой пустыни, дремучая сила таежной заросли или впер­