Плитченко А.И., Избранное-2000

Тысячи вещей сопровождают нас в жизни. Многие, очень многие из них переживают нас и уплывают вперед по реке времени — сопровождать других людей. Мы делаем эти вещи. Мы вызываем их из небытия, мы наделяем их формой, смыс­ лом и красотой, мы даруем им жизнь. Мы помним их. Весь вещный мир состоит, в конце концов, из наших вздохов, из биения наших сер­ дец. Наша жизнь остается в этих вещах — время и сила наши. «Так неужели?» — думал Гриша... Он думал, а его дотошные коллеги воспроизвели, списали и заставили прозвучать го­ лоса и шумы, записанные на древнем кувшине руками гончара, подобно тому, как записы­ ваются звуки на грампластинку. Был слышен теплый шум олив, голоса коз, был слышен даже отдаленный плеск моря — мерный, как гекзаметрическая речь, были слышны СЛОВА из того бесконечно далекого времени... Гриша думал, а в Сибири хорошо знакомые ему биологи постепенно расшифровывали информацию, записанную в годовых кольцах деревьев,— они восстанавливали климатическую картину, они уточняли направление ветров, они — как это ни странно и как это ни невероятно — говорили о социальной информации, зафиксированной в годовых кольцах деревьев. «Так неужели?» — думал Гриша, приходя на земляничный холм и долго глядя на боль­ шую боярку. Она росла у подножия холма, именно там, где когда-то была Тырышка, где она начи­ налась, где она долго-долго жила, пока не стала для всех очевидной неудобность этого мес­ та, и новые дома заложили не здесь, а ближе к светлой, прекрасной дороге. «Так неужели,— думал Гриша,— корни боярки не запомнили и не передали ветвям все шаги здешнего люда? Торопливые и беззаботные детские, легкие и веселые юношеские, твердые и деловые взрослые, усталые и несуетные шаги стариков — они не могли не запе­ чатлеться в этом единственном дереве, оставшемся на месте старой деревни. Они конечно же отразились в извивах ветвей, в их путях к солнцу, в их полете и в их корчах... Но как оживить, как прочесть это древесное знание, как теперь увидеть его?» Неизвестно как, но, вложив самое доброе из каждого дня своей жизни и совместив все счастье, выпавшее на его долю, воскресив каждую минуту радости, он придумал нечто — сперва оно было бесформенно и смутно. Гриша определил его для себя и для любопытству­ ющих: «новая штукенция по электронно-плотницкой части». Почему «электронно»? Это было, скорее, формальностью, данью моде. А почему «плотницкой»? Потому что эта вещь охотнее всего воплощалась в дереве, без потерь и искажений входила именно в деревянный материал. И как бы сама продиктовала Грише форму, напоминающую мощные косяки. И понял он, когда мы притащили от реки тяжелую резную дверь, что новое его изоб­ ретение можно испытывать: оно представляло теперь собою старую дверь в новых косяках, на склоне холма, чуть выше старой боярки. И никаких проводов, никакого электричества, никакого даже пустякового полупро­ водника не приняла в себя «эта штукенция», она все отторгла, оставив в себе клей, гвозди да деревянные шпунты. Я помог Грише окончательно установить Дверь поздно вечером. А глубокой ночью прилетела к Двери Птица. Она летела тяжело, силы ее были на исходе. Птица, неловко скользнув когтями, опустилась на верхний косяк... закрыла глаза... уви­ дела гнездо, свитое из сталистой проволоки, устланное мягкой фольгой... увидела своего птенца — еще неуклюжего, еще мягкого, но уже вставшего на крыло. Птица была спокойна за него. Луна глянула сквозь облака, свет тронул Птицу на Двери и погас. Наплыл и растаял шелест боярки. И тут — вся жажда завершенности, гармонии каждого творения рук человеческих, страсть служения человеку, сотворившему Птицу, придала ей необыкновенную силу преоб­ ражения.