Плитченко А.И., Избранное-2000

Что отвечала девочка, Зобов не слышал, так как уже отошел ко сну и сразу же попал снова в райский сад, снова обволокло его ощущение покоя, однако он на этот раз не мучил­ ся, он помнил о своем решении и какою-то задней частью сознания думал злорадно: «Пого­ дите, голубчики! Ужо мы вас всех попрем отсюда... Нашли, понимаете ли, место, где дурман всякий разводить!..» Так он думал и, не сопротивляясь, предавался нехитрым райским утехам. А дочка Анджела говорила маме: — Не поеду. Не хочу. И все... На что мама Анджелы отвечала: — Не поедешь, паразитка ты такая, как это не поедешь? Я вот возьму ремень да всып­ лю тебе! Не поедет она... Мы ее обуваем, одеваем, кормим, а она тут над родителями кура­ жится. Я сказала — поедешь, значит — поедешь! Другие дети об «Артеке» только мечтать могут, а она, смотри-ка, туда она не поедет, того она не хочет... Да я в твои годы за все лето из дому не вылазила — то теленка паси, то огород поливай, то за сестренками приглядывай. Про обновки и думать не смела. А ты? Чего тебе не хватает? — Не хочу. И все... Не поеду,— так же тихо говорила Анджела. — Ну, доченька, ну, милая, что ты? Вот скоро папа на машинке приедет, мы вместе поговорим и решим. Не хочешь, ягодка, в «Артек», поедем в Болгарию или еще куда-ни­ будь. Папочка купит... Мамочка достанет... Спи, моя ласточка, спи, моя рыбка... «Экая, ей-пра, дурища,— думала бабушка Анджелы, и раскладушка скрипела под ее дородным телом,— дурища и есть — ни кожи, ни рожи, ни в доме прибрать, ни борща мужу сварить. И девчонку портит...» На кухню заглянула мать Анджелы, спросила: — Что, мама? Может, таблеточку примешь? Или микстурки выпьешь? — Ничего мне от вас не надо. Сама помру,— грустно сказала бабушка. Мама Анджелы ушла, а бабушка все думала и думала: «Ить всех, как есть, извела — то ей подай, то ей купи, ить какая стала. А ведь давно ли по деревне сопливая бегала? И семья- то у них была дурак на дураке. Дома вечно жрать нечего, тараканы передохли, кошку ветром качает, а они знай хохочут, аж на выгоне слыхать. Отец ее драный ходил: пинжак на голое тело, штаны веревочкой подвязывал. И девки... 1^рех, ей-пра... Прорежут им в мешке три дырки — для рук и головы,— они и бегают. А ты смотри, все замуж повыходили: Клавкя за майора, Манькя за шофера, Нюркя за директора, а этой дурище сын мой достался. Чем пло­ хо? Он ведь тихай, ученай, не пьеть, все в дом да в дом... Что ж там с моим-то домом в Беркутах? Как меня вывез оттуда, так все там и пропадает. Кто ж его покормит, голодный, наверно, сидит? Все пишет и пишет... Зря он меня вывез. Жили бы себе там вместе. Свой уголок — свой просторок. Я ему и сготовила бы, и состирнула, пиши на здоровье... Ить какой стал ученый — страсть, а рос — глядеть не на что, из ушей текло, болел все, думала помрет. Нет, выправился...» Бабушка уже шла по поляне к своему дому в родной деревне Беркуты. Она открыла калитку под липой и встала посреди двора. Куры сбежались, собака выползла от радости на животе, кошка прилипла к ноге и заурчала, из стайки вышла корова, облизала бабушкину руку, овечки застучали копытцами, замелькали, сбились в деннике, свинья привстала на передние ноги и от умиления пустила изо рта слюнку. Все слетелось, сошлось, сбежалось, сползлось к хозяйке. Казалось, и огородная зелень, и кусты картошки стараются высунуться, похрустывая корешками, чтобы глянуть ей в очи, завидуя длинным подсолнухам. Теплый вечер тихо погудывает в крынках, висящих на кольях ладного плетня. Живым духом наполнен двор — вздохами, стукотком, и все это поет в бабушке, дарит ей хороший спокойный сон... 4 Беркуты, куда собирался лектор-любитель Ф.С. Зобов и которые теперь так приятно снились дородной бабушке Анджелы, некогда представляли собою большое село на реке