Плитченко А.И., Избранное-2000

ной совести, самоанализом, сегодня этот визит почти не представлялся Рубину чем-то дур­ ным, непростительным, унизительным. Ему было не по себе, но это ощущение скорее воз­ никло от сухости во рту и оттого, что мозги в черепе как бы размякли и больно болтались... Сквозь раскрытую балконную дверь веяло ночной прохладой. Легкий ветерок колы­ хал призрачную сеть тюлевой занавески. На станции свистел маневровый паровоз, в раз­ ных концах Бочатска взлаивали собаки, и где-то далеко во тьме через равные промежутки протяжно мычала кулебякинская корова... Еще дальше за Бочатском, в широких полях стояли злаки, шумели ночные леса. Речная трава колыхалась в струях течения. В воде растягивались, сжимались, гасли и загорались звезды. Вокруге железнодорожного моста земля мягко подрагивала от проходивших составов... И вот, зная, что в одном из ночных составов проследовали два вагона вина «Агдам»,— бутылки, бутылки, многие станут последними в чьих-то жизнях, причиной аварий, катаст­ роф, смертей, преступлений, зная все, хотелось бы, чтобы кто-то Олегу Петровичу помог в эту ночь. Надо было увести его из квартиры Лидии Ивановны; увести, рассказывая веселые истории, поощряя его всячески, даже льстя и преувеличивая его мужские и профессиональ­ ные достоинства. И вести Рубина по ночному тихому Бочатску, и привести домой, и войти с ним. По­ пить чаю. Дать снотворного. Спать чутко, сидя в кресле у его изголовья. Как не пожалеть было этого человека, когда фактически он ни в чем не виновен, когда он представляет сторону страдательную, и виновен только, может быть, в слабости своей! Однако некому было Олега Петровича увести, помощи он не получил, и все закрути­ лось, завертелось с дикой силой и адской скоростью... Мне думается, и в развозе коллег по домам, когда Рубин попал к Лидии Ивановне, да и в начале дальнейших событий есть элемент театральности, какой-то простой неестествен­ ности. Поэтому начну рассказ как бы о представлении всего на сцене. Итак, погашен свет. Затих зал. Дирижер, возникнув из мрака, воздел руки, и зазвучали звуки увертюры: темповое, аритмичное попурри, в коем дико, я бы сказал — алогично, со­ вмещены песни современные, народные, иностранные — со звуками маленького провин­ циального городка — лаем собак, гудками маневрового паровоза, шумом автомобилей, мычанием коров, криком петухов — и все это на каком-то зловещем бордовом колыша- щемся фоне. Причем зловещесть этого фона-мотива несколько пыльноватая, кое-где поби­ тая молью, потертая. Но сие уже не от самой театральности, сие от быта. В конце дается пронзительная мелодия, она как бы голубая, летящая, обнадеживающая, но все обрывается беспорядочным грохотом литавр, звоном тарелок... Слышен тупой удар, стук падающего тела! Звуки стихают... Где-то капает из плохо закрытого крана... Поднимается занавес... РУБИН. Извините, я вас так обеспокоил... так неудобно получилось... ВОЛОСАТОВА. Что вы, ничего неудобного. Вам стало плохо. Вы уснули... РУБИН. Разговоры начнутся...Вот мол... ВОЛОСАТОВА. За меня не волнуйтесь, да и за себя нечего волноваться... Ничего не случилось дурного. И вы это знаете сами. РУБИН. Я пойду, Лидия Ивановна...Где же мои ботинки... Тут только один... ВОЛОСАТОВА. Сядьте, перестаньте метаться, разбудите соседей. Ботинок на вас был один уже у Фофановых. Второй вы выкинули в окно, когда наступили мне на ногу в танце... РУБИН. М-м-м... Как нехорошо получилось, как неудобно. ВОЛОСАТОВА. Пустяки, Фофанова принесет его на работу завтра. Я сказала ей, что­ бы она его нашла и принесла... Помните, вы развивали идею — создать музей атавизма и поместить в нем свой ботинок, как экспонат? РУБИН. Не помню... Может быть, чаю? ВОЛОСАТОВА. Чаю? И ничего кроме? А если вина? РУБИН. Нет, нет, нет... Лидия Ивановна прошла в кухню, зажгла газ, поставила чайник. Дантист маялся и вскоре не вынес одиночества, пошел к ней.