Сибирские огни, 2023, № 4

77 Володя ЗЛОБИН Петрикор Когда у Семухина окончательно сбилось дыхание, нора начала су- жаться. Он буквально втискивал себя в пульсирующее липкое тесто, пока не понял, что дальше нельзя — увязнет. Медведь тормозил, но за счет веса раздвигал проход, покуда искореженная пасть не заклацала в каком- то локте от Семухина. Цапнув пару раз воздух, зверь заворчал и попы- тался вырваться. «Застрял», — облегченно подумал Семухин. Он пере- вернулся на спину, изловчился и закурил. В теплой жиже, освещая огоньком нитевидный свод, Семухин курил самую вкусную в своей жизни сигарету. Дым смешивался с безвестным газом, в котором порыкивал полупереваренный мишка. На мгновение за- хотелось выпить, но Семухин отогнал образ запотелой бутылки. «Житков о таком не писал» — эта мысль и без того согревала писателя. Медведь дернулся, зарычал. — Ну-ну, ревякин! Я что, к тебе в берлогу попал? Ну извини, друг. Скажи лучше, кто тебя так подрал? Зверь встрепенулся. Заволновавшаяся жижа приятно качнула Семухина. Прикрыв глаза, он представил, что лежит на волнах ласкового Черного моря и его легонько жалят призрачные медузы. Рядом добрые резвятся дельфины, и небо так высоко, что можно без боязни взмахнуть рукой. А в гостинице, у распахнутого окна, куда ветер забрасывает про- зрачные занавески, ждут Семухина сверкающая пишущая машинка и стопка чистых листов бумаги. На лоб Семухина упала жирная вонючая капля. Писатель затушил бычок о пористый потолок. Шипение порадовало его. Может, больно кому. И запах наконец узнаваемый — паленой плоти. Медведь все еще пытался вырваться, бередил месиво, и Семухина качало, как ребенка, ко- торому необходимо заснуть. — Виктор Вавич, — вздохнул Семухин и закрыл глаза. Кошмаров не было. Было странное. Перед Семухиным лежало желтое праздничное издание Житкова «Что я видел?», и на страницах его, вместо нарядных советских дети- шек, вместо слонов, пароходов и парашютистов, вспыхивали сверхновые звезды, истекали неизвестностью гиблые кротовьи норы и что-то полз- ло сквозь фиолетовые туманности. Затем возникло матовое металличе- ское яйцо, на вершине которого вырос извивающийся тонкий отросток. Скорлупу пробили побеги, она треснула и разлетелась, освободив чистую плазму желтка. И там, в расковавшемся пламени, проявилось что-то ки- шащее и запутанное, какой-то вязкий хищный комок, устремившийся прочь от неинтересной ему звезды. Затем была обезьянка. Маленькая и юркая, какая обычно сидит на плечах дюжего матроса. Обезьянка строгала бревно. Оно то превраща- лось в могучую сосну, то истачивалось до палочки. Сама обезьянка ме- нялась в кости и породе, а однажды и вовсе растеклась амебой. Только рубанок продолжал снимать стружку с зубочистки и венца деревенской избы. Картинки мелькали, как в игральном автомате, на котором Семухин спустил одну из первых своих зарплат. Вот амеба оплела инструмент