Сибирские огни, 2015, № 10

12 АНДРЕЙ ТАСЛИЦКИЙ СТАРОРУССКАЯ ИСТОРИЯ Дед был женат дважды и дважды разводился. В третий раз он не оформлял брак официально, поэтому и формального развода как бы не было. Он любил гордо сравнивать себя с бывшим премьер-министром Витте. «Только тупые самоуверенные заурядности влачат по жизни один и тот же крест, — говорил он. — Все великие люди не боялись признавать свои ошибки и время от времени кресты меняли». Ни с отцом, ни с братом Костя не говорил о том, что его судьбе угро- жает опасность: они бы не поняли его и просто посмеялись бы над баб- скими суевериями. Но дед был другим человеком. Услышав про Антонину, он ничуть не удивился: — Все это правда. Я слышал и про нее, и про профессора Марчен- ко. Чудак был человек, хотя и с идеями… Но я тебе и так скажу, как курильщик со второго класса гимназии: наше дело — табак. Знаешь, как смотрят на меня все эти новые студенты? Я для них буржуй, неизвестно по чьему недосмотру читающий лекции в красном университете. Настоящим буржуем, конечно, дед никогда не был. В юности он за- болел марксизмом, уставил все книжные полки экономическими сочине- ниями, но довольно быстро поправился. Потом увлекся народничеством, развесил у себя дома по стенам лапти, затащил в гостиную неподъем- ный комод из скверно окрашенных досок, даже собрался переселиться в деревню, но, к счастью, ограничился тем, что лет пять говорил о том, что народное сознание надо пробудить, что только оно спасет Россию. Потом вдруг как-то разом остыл к политике, убрал с полок марксистов, выкинул на помойку комод и не верил с тех пор уже ни в крестьянскую общину, ни в капиталистический прогресс. И первой, и второй бабушке жилось с ним непросто. Решительность деда поражала. Он не стеснялся в выражениях, и порой Костя ловил себя на том, что не понимает, как деду до сих пор сходили с рук его публичные высказывания и откровен- ные насмешки над новой властью. «Мы их жалели, — говорил он всем подряд, даже своим студентам, — нянчились с ними как с дитем, а нынче дитя выросло и хочет старую няньку или отправить куда подальше на пароходе, как в 1922 году, или к стенке поставить». Косте нередко до- ставалось от деда за мягкость характера и «отсутствие четкой жизненной позиции». Но мысль уехать из Ленинграда старику неожиданно понравилась: — Правильно! Пора, давно пора тебе узнать жизнь провинции. Си- дение в столице, пускай и бывшей, до добра не доводит. Авось чистый воздух российской глубинки остудит твою голову, и ты раздумаешь же- ниться. Костя и сам теперь был готов уехать: какая-то тупая тревога посели- лась у него в душе, словно он почувствовал уже тех неведомых охотников, что окружали его и медленно стягивали кольцо. Приближался март, ночи делались все короче, снег на улицах почернел и покрылся коркой. Они в последний раз поговорили с Катей, и на следующий день Костя объявил дома, что ему нужно подыскать хорошее место для практики. Был созван семейный совет, на столе в гостиной разложили большую дореволюци-