Сибирские огни, 2015, № 4

64 НИКОЛАЙ ШИПИЛОВ ДЕТСКАЯ ВОЙНА зрелый мужчина при обязательных усах с бородкой, из тех пустобаев, что, громыхая лабораторными колбами, пыля архивными свитерками и вертя джинсовыми ягодицами, переехали ее младую жизнь, говорит ей: — Ах, Ириночка, Ириночка!.. Ах, милая вы моя хлопотунья! Был бы я не женат!.. — говорит в твердой уверенности, что мог бы осчастли- вить ее. «Да лучше б ты меня за ягодицу ущипнул да получил бы пощечину — так я бы хоть знала, что ты мужчина... — думала Ирина Степановна. — Так, глядишь, и жене, и мне со временем пользу приносил бы». Но, пойдя мысленно дальше щипка и вообразив некоторые пикантные моменты с усобородым, Ирина Степановна нехорошо, с отвращением содрогнулась и сказала этим образам, чтобы шли прочь, и прочла молитву. Молитва помогала. Ирина Степановна в молитве чувствовала благоговейный озноб и силу человеческой чистоты. Она искренне благодарила Господа, что тот не оставляет ее благодатью своей. И работала, вся уходила в работу, как ребенок, боящийся темноты в комнате, уходит с головою под толстенное душное одеяло. А кто самозабвенно работает, тому нелепо не везет. Музей живописи, в котором она работала — или, скорее, служила, — не был богатым и славным. Но одна картина из его запасников значилась в каталогах произведений мирового искусства. И вот выставка, а картины нет. Перерыли все в хранилищах-запасниках — привет. Ирина Степа- новна расстроилась до страшного желания напиться горькой, взяла водку в коммерческом киоске по дикой цене, взяла колбаски, хлеба, стопку гра- неную, выпила, даже не запираясь на ключ в своей служебной каморке, и к ней пришло озарение: ремонт в августе... Она спустилась в подсобку, где еще с августа оставались вонять фляги с краской, шпателя с высохшей на ребрах шпатлевкой, драные и убогие овчинные валики, пустые бутыл- ки из-под сиккатива. Ирина Степановна скоро огляделась и обнаружила, что шедевром мирового искусства живописи рабочие заделали дырку в окне. Видно, случилось это уже по запоздалой осени, когда ложно угро- жали холода. Заплакала Ирина Степановна. Ужаснулась своей любви к простому люду. «Сама-то ты кто?» — усмехнулась она, покачивая бутылку с остат- ками сивухи двумя пальчиками, как иные нувориши играют брелочками с ключами от иноавтомашин. Потом на нее накатил стих. Она принесла в подсобку бумагу писчую обычного формата и, поглядывая на свою един- ственную драгоценность — золотое кольцо с рубином бабушки-покойни- цы, выпивая помалу, сотворила этот стих: Твой костер в тумане светит, Мой костер в груди горит. Кто-то вздрогнет, и приметит, И в ночи заговорит, Белой птицей обернется, Станет зернышки клевать, Встрепенется, ужаснется