Сибирские огни, 2015, № 4

34 НИКОЛАЙ ШИПИЛОВ ДЕТСКАЯ ВОЙНА сгоношил, Боря! Они ж ему все ребра в ментовке пересчитали, пока ты не явился! Это что за отношение к сотрудникам? — Он никакой не сотрудник, товарищ майор. Он мой приятель. Для души, так сказать... — Ты мне про душу молчи. Молчи, ничего не говори, разложенец ты, а не Бордадым... С такими приятелями — именно разложенец, со всеми твоими Диезами и Бемолями, с Бекарами и Ферматами! Погоди же, я до тебе доберусь, сигналы на тебя имеются, Боря, мотай на ус! — Никита Палыч глянул на свои карманные часы. —Мотай…— повторил он и зевнул со слезой. — Боржомчика хлебни, горе… Слушай, чем ты перегар глушишь? — Воздержанием от алкоголя! — сказал Бордадым. — Ты кому говоришь? Встать! — И сам вскочил. В номер вошла Галия Габдрахмановна и произнесла: — Садитесь... Будем проще с коллективом... Никита Палыч поцеловал ей ручку и представил: — Майор Габдрахманова... Капитан Бордадым... 21. На седьмом году перестройки светлым утром Вадим Крякутный шел в молочный магазин к открытию. Пели вороны. Где-то рыдал диковин- ный на Москве баран — и вдруг затих, как шашлык. На свежем клочке асфальта лежала бескровно убитая каштановая собака средних размеров, глаза ее были закрыты, она отмучилась и прервалась. На уровне носа Вадима Крякутного струились запахи мусорных баков, отработанного горючего, вчерашнего пота, но особенно плотным и вечным казался гни- лостный запах невесть чего с Останкинского мясокомбината. На уровне ушей Крякутного свистела горская речь: открывались по- ганые воровские киоски с гуманитарной помощью. Из горской воркот- ни выделялось слово «баксы». Оккупированная русская столица устало умывалась из вялой поливальной машины, так после пыток приводят в сознание арестанта. Еще выше увидел Крякутный дельтапланериста. Он кружил вокруг телебашни и что-то кричал в милицейский «матюгальник». Кто он был: демократ или кадет, монархист или большевик, ждал ли его дома кто- нибудь и есть ли у него дом; занесло ли его попутным ветром из-за бугра или же он жил в небе над Москвой — не узнаешь, пока не подстрелишь, а и подстрелишь — замолчит, не быть живу, грохнись он с такой высоты, ранняя пташка новой России. У входа в магазин Вадим Крякутный подал трем нищим поровну. — Дай тебе бог здоровья, сынок, — сказал самый молодой нищий и закурил, наглец. Крякутный молниеносным движением вырвал у него из толстых губ- ных валиков сигарету и бросил в стоящую у ног нищего шляпу — шляпа задымилась; коллеги злорадно захихикали, а нищий бросил костыли, лов-