Сибирские огни, 2015, № 4

184 в художественную прозу Платона Бесе- дина проникает притчевость как прин- цип архитектоники сборника рассказов, и сама притча как претекст некоторых рас- сказов («Пятно» — притча о сеятеле), и образы из притч в роли художествен- ных сравнений (смоковница в «Послед- ней крепости»). И здесь надо подробнее остановиться на притче о сеятеле. Притча о сеятеле на данном уровне понимается не со стороны фабульного содержания, а как символ для актуализации архетипическо- го образа почвы, способной или неспо- собной к плодородию, и разворачивается в архитектонике сборника, в названии его частей. Автор словно бы последо- вательно подготавливает такую почву, формируя ее из слоев представленных в сборнике рассказов. Сборник состоит из четырех частей: «Глина», «Песок», «Зёрна», «Соль» (соль земли). Первый слой — «Глина» — открывается расска- зом «Крещение рыбой», задающим тему христианской веры в ее предначинатель- ном таинстве. Фабула рассказа об ожив- шей рыбе напоминала бы православную беллетристику в духе рассказов Тихона Шевкунова, но здесь, в «Крещении ры- бой», чудо происходит в современной по- вседневной жизни обычного горожанина. Сама эта жизнь показана приближенно, ощущенчески, глазами современного че- ловека. Чудо происходит не на задворках жизни, а прямо здесь и сейчас, для всех и каждого (но не все придают этому зна- чение). Публицистическая манера, во- вторых, служит условием для сатириче- ского шаржевого гротеска: миниатюры «Зёрна», рассказы «Голубь», «Дьявол обыкновенный», «Все великие поэты», «Провинциалии» и др. В-третьих, бла- годаря ей в рассказах отчетливо распоз- наются черты кинопоэтики: переход от одного повествования к другому по прин- ципу киномонтажа (вставные рассказы из истории семьи и эпохи: «Милосердные» и «Голод»), смена плана при описании со- бытия (отчего не всегда можно понять, где автор, а где герой-рассказчик). По- следнее связано напрямую с высочайшего класса языковым мастерством Беседина: во всех рассказах читателю дано наслаж- дение яркими и точными метафорами, эпитетами и развернутыми сравнениями. «Ее монолог как хорошо пригнанный ла- минат, который я укладывал, подраба- тывая студентом»; «Серёга — рыхлый, взопревший как свежеприготовленный омлет — выбирает песни»; «Вблизи Саша целует меня лягушкой, охотящей- ся на мошкару» («Мальчишник»). «Под потолком у лобового стекла, танцуя тек- тоник, болтается плюшевый Дед Мороз на веревке»; «Кончики ногтей в черных полумесяцах грязи, словно французский маникюр наоборот»; «Дорога пуста; двойная сплошная одинока, нескончаема, похожа на мечту кокаиниста» («Рож- дество»). «Упрекает, словно моль ест шубу»; «Стеснительность довлела, точно кредит: слова не вымолвишь» («Во всем виноват Курт Кобейн»). «Была ругань, изматывающая, утомительная, как долгое вешание штор, когда стоишь с подняты- ми вверх руками, и ломит все тело, и го- лова кружится, точно у тебя “вертолет” после пьянки» («Восьмая шкала»). «… из окаменевшей земли торчали чахлые деревья, похожие на растопыренные ку- риные лапки»; «новые высотные здания с кроссвордом горящих окон» («Избран- ник»). «Электронные часы красными ал- лергическими точками показывали 3:15» («Голубь»)… Но кто это все подмечает? Писатель Юрий или антигерой Ткачёв? Много ли видит Тихон Серафимов? Бо- гатый словарь писателя примечателен украинизмами (генделик, шинок, шухля- да). Поэтически Украина Платона Бесе- дина — это еще и Украина гоголевская («редкая птица» — аллюзия на «Чуден Днепр...»; «пропустить стопочку, словно тот кум в ночь перед Рождеством»). В тематическом отношении рас- сказы Платона Беседина группируются