Сибирские огни, 2015, № 4

С годами лирический герой Поляко- ва, следуя пушкинскому «пора, пора мне быть умней!», все чаще уговаривает сам себя, что пора угомониться, остепенить- ся, убеждается, что он устал, что чув- ства умерли… но сердце живо: «узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей». И наконец приходят сильные стихи, посвященные той, единственной, которая стала его судьбой: Конечно, счастье — это тоже тяжесть. И потому чуть сгорбленный стою. Не умер бы я, с ней не повстречавшись, Ижизнь бы прожил. Только не свою! Как органичны, экспрессивны эти строки, сколько в них вложено, сколько высказано! Не ощущается в них ника- кого усилия, мучительного «втискивания смысла в рифмы». А потому, что «поэт — счастливый невольник слова, — призна- ется Юрий Поляков в предваряющем первый том очерке “Как я был поэтом”. — Он и в быту разговаривает совсем не так, как другие, — не просто обменива- ется информацией, как другие, а наслаж- дается, упивается рождением внезапного словесного смысла… Он кожей чув- ствует, что иной крошечный промежуток между словами порой значит куда боль- ше, чем сами слова. Для него слово — это живая белка на великом древе, соединя- ющем землю и небеса». Правда, далее, чтобы немного загасить пафос, уже в сво- ей ироничной манере прозаика добавляет: «В поэзии, как и в алкоголизме, главное — вовремя завязать». На что могу ответить в том же клю- че: бывших поэтов, как и бывших алко- голиков, не бывает — рано или поздно сорвутся…