Сибирские огни, 2015, № 4

125 «ЭТО ОЖИДАНИЕ СНЕГА, А ПОТОМ...» Я не хотел этого делать и, по-моему, не делал. Ей-богу, не могу взять на душу такой грех (хотя и взываю опять к богу). Мне кажется, одну и ту же штуку мы называем разными словами: Вы — роком, я — тревогой, которая должна была пройти через весь текст, тем нервом, который должен был болеть до конца, а может быть, и после конца. Вот это я делал намеренно и без этого, как мне кажется, повесть будет просто пересказом случая, к тому же совсем не интересного. Ведь деньги Кузьма все-таки не собрал, и я сам не знаю, соберет ли, удастся ли ему взять их у брата, хотя он мог бы найти их в деревне и никуда не ездить, если бы вся деревня захотела ему помочь. Ведь дело в том, что и те, кто отдал ему последнее, и те, кто утаил большее, — все они считают себя хорошими людьми, и это уже разговор о том, кто мы, хорошие люди? Возможно, тревогу, о которой я говорю, можно было выразить другими средствами — тогда я их не нашел. Но действительно ли эти — самые худ- шие? Ведь тут, по-моему, еще надо учитывать и то, как ее могут чувствовать сами герои, к какому кругу они принадлежат. И если Кузьма в конце пове- сти, перед тем как ступить на порог к брату, мысленно восклицает «молись, Мария», то это не обращение к богу, не смирение перед судьбой, не закли- нание, а вполне естественное, с несколько насмешливым даже отношением к первоначальной сути этих слов, подбадривание самого себя. Как-никак он боится делать этот последний шаг, потому что — если он окажется неудач- ным — тогда все потеряно. И эти слова, мне кажется, здесь на месте — они выражают и состояние Кузьмы, и они взяты из словаря деревенских людей, где, если говорить упрощенно, получили из-за частой повторяемости другой смысл, что-нибудь вроде «пожелай мне удачи». Ведь мужики, которые, по утрам опохмеляясь в городском саду, чокаясь пивными кружками, говорят «ну, с богом!» — меньше всего тоже думают о боге. Пример, может быть, и неудачный, но Вы, очевидно, понимаете, что я хочу сказать. Вы правы: я перегрузил текст подобными выражениями — поэтому, видимо, и возник разговор о предопределенности. Будь их с самого начала столько, сколько сейчас, я думаю, Вы бы не обратили внимание на «молись, Мария» или «взял их, будто принял с того света» и т. д. Мне кажется, это не такая уж и надуманность, когда я говорю об ощущении, что «каждый день приходит для кого-то одного, кому он приносит удачу» и т. д. Оно очень субъективное, может быть, нелепое, но оно существует — например, у меня, хотя я человек сугубо не верующий. То же самое о снеге. Это ожидание сне- га, а потом радость по поводу того, что он наконец пошел — это, во-первых, хозяйское отношение мужика к промерзающей земле, а во-вторых, действи- тельно необъяснимое опять, нутряное, что ли, ожидание перемен лично- го порядка, которое есть и в стихах — «завал и т мои печали и тревоги…» И люди, когда идет первый, нужный снег, становятся спокойнее, добрее. Вы это, конечно, знаете лучше меня. Теперь о сне Кузьмы. Да, сон логичен, с моралью, но все это было бы слишком явно и назойливо лишь в том случае, если бы я закончил его тем, что Кузьме вручают деньги и он, счастливый, под руку идет с Марией до- мой — тогда это можно было бы понимать как выход из положения, как некую инструкцию. Но ведь здесь одно перечеркивается другим, логика, с