Сибирские огни, № 3, 2014

Песенку эту с тех пор я больше никогда не слышала. Уложив нас спать, ма­ ма до поздней ночи вязала рукавицы для фронта, с вывязанным указательным пальцем. Вязали их все женщины нашего села. Когда к нам приехала бабушка, мы с Тамарой могли гулять, когда захотим. Всё свободное от хозяйства время ба­ бушка пряла веретеном пряжу из овечьей шерсти, сучила напряденное, сматы­ вала в клубки, а ночью они с мамой вязали рукавицы бойцам. Бабушка расска­ зывала, что в юности она и её сверстницы всё время проводили за ткацким стан­ ком или за прялкой. Даже на посиделки девушки приходили с рукоделием: вы­ шивали, вязали. Теперь пригодилось. Помню, вся лавка, стоявшая около печки, постоянно была уставлена лучинами с нанизанными на них после стирки ва­ режками —для просушки. В них клали записки: вдруг попадет к родному чело­ веку! А если нет, то, может быть, к солдату, который что-то знает о том, кого ты ищешь. Но никто никогда не получил ни одного ответа. Женщины ведь не зна­ ли, что в Свердловске был специальный отдел, где всё тщательно проверялось, все вложения изымались. Отец умер в госпитале 9 марта 1942 года, похоронен в с. Мурино Ленинград­ ской области. На красном конверте, в котором пришла похоронка, стоит: п/о Мурино, п/ящ 715. Теперь Мурино уже в черте города Ленинграда. Конверт ог времени поблек. Меня не перестаёт удивлять отношение к красному цвету в на­ шей стране: красные флаги, красные лозунги, красные плакаты, красные шары. Но гробы тоже обивают красной тканью и конверты для похоронных извеще­ нии заготовили красного цвета. Что здесь общего? Как было написано в печаль­ ном уведомлении, отец «погиб смертью храбрых». Но после войны к нам заез­ жал однополчанин отца. Он рассказал, что был отец снайпером, что умер в гос­ питале от ранения, которое не было опасным для жизни —у него оторвало боль­ шой палец правой руки. Умер от голода, то есть голодной смертью. С фронта и из госпиталя отец присылал письма. Удивительно, но некоторые письма дошли, несмотря на блокаду Ленинграда. Два письма у меня хранятся до сих пор. Пись­ ма проходили цензуру, и чёрной краской замазывалось то, о чём мы здесь, в ты­ лу, не должны были знать. Моя тётя, мамина сестра, как-то догадалась прочи­ тать замазанные в письме строчки, выставив листок против яркого солнца. В письме отец просил прислать посылку сухарей, обещал, что если вернётся жи­ вым, то всю жизнь будет работать, чтобы с ней рассчитается. Писал, что он про­ сил об этом Марию (мою маму), но она почему-то до сих пор ничего не присла­ ла. Здесь, где жила тётя Дуня, в Малахове, отца хорошо знали. Письмо читали всей деревней. Женщины плакали навзрыд. Всем селом насушили сухарей, по­ несли посылку на почту, но там её не взяли. Тётя Дуня умоляла принять этот ценный, совсем не тяжёлый груз, в качестве взятки готова была отдать един­ ственную корову. А у самой трое детей, муж на фронте. Женщины всей деревни со слезами умоляли местное начальство отправить посылку на фронт, в Ленин­ град. Но не взяли. Запрещено. А моя мама просто не догадалась прочитать пись­ мо, выставив листок против яркого солнца. Она всю жизнь потом мучилась от сознания того, что отец так и не дождался от неё посылки с сухарями и, навер­ ное, плохо о ней думал. Так и умер, не узнав правды. Много написано книг, со­ здано фильмов о страшном голоде в блокадном Ленинграде. А вот как голодали солдаты, защищавшие Ленинград, об этом ни слова, ни в книгах, ни в фильмах. Как будто и не было никакого голода. Мне было три года, но я хорошо помню, как в нашу семью пришла похоронка на отца. Это врезалось в память. Вечером к нам пришли две какие-то женщины и подали маме два конверта. Сначала бе­ лый конверт — это было письмо от папы. Мама прочитала его с хорошим на­ строением, даже чему-то улыбнулась. Потом ей дали красный конверт. Видимо, почувствовав беду, как-то нервно разорвала конверт, развернула листок и рухну­ ла на пол —потеряла сознание. Женщины приводили её в чувство, мы испуган­ но смотрели на маму. Потом женщины ушли, мы остались одни. Мама сидела на полу, мы сидели у неё на коленях, она обнимала нас и горько плакала, повто­ ряя сквозь слёзы: «Доченьки мои, у вас больше нет папы». Мы, конечно, не очень понимали всю тяжесть утраты, постигшей нашу семью, но тоже горько ЛИДИЯ АНАНЬЕВА. НАПОМИНАНИЕ О НЕДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ