Сибирские огни, № 3, 2014

На последней бумаге были стихи: Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, Торобостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим. Каролина теперь жила в Крыму. Я отодвинул последний лист и уперся взглядом в черную доску бюро. В колеблющемся огне свечей она плыла перед глазами, покрылась рябью, превращаясь в бездну без дна. Я отдернул локоть, на который опирался, боясь провалиться в эту тьму. — Ваше благородие!.. Ваше благородие! —моего плеча коснулась робкая рука. —Вы меня слышите? Я оглянулся и увидел квартального, прибежавшего на шум. — Ваше благородие, извольте выйти из помещения! Или меры придется применять. —Куда он уехал? —Куда уехал? —передал кому-то вопрос караульный и доставил ответ: — На Кавказ, говорят... Пойдемте, ваше благородие! Я встал, достал из кармана деньги. —Тебе, голубчик, за хлопоты. И хозяину дай за дверь. Где я бродил —не помню. В какой-то момент я почувствовал холод из-за распахнутой шубы, опомнился и нашел дорогу. Домой я вернулся через несколько часов в полном изнеможении. За это время я потерял надежду примириться с бывшей возлюбленной, не смог вы­ плеснуть на Пушкина всю накопившуюся ярость, а после еще испугался за него же. Там, на юге, уже погиб один великий поэт, не хватало потерять вто­ рого. Личные счеты спорили с опасностью, которой подвергался Александр Сергеевич. Злость на Пушкина и страх за него смешались в какой-то стран­ ный коктейль. От противоположности охвативших меня чувств наступили опустошение и горечь. Записка Собаньской открыла мне ее чувства — такое беспрекословное подчинение могло родиться только от великой любви. Она, несомненно, не стремилась меня видеть, но послушалась Пушкина и пригласила к себе. Как далеко они намеривались зайти в своей жалости?.. А черновики писем Александра Сергеевича выдали мне чувства поэта. Он любил Собаньскую отчаянно, как и я. Разница в том, что я не мог сделать ее счастливой, а он —мог. Но не стал этого делать. Может быть, оттого ей так хо­ чется на баррикады? Я вспомнил, что он говорил мне про сходство Каролины с Мнишек, про честолюбие... Наверное, в этом есть правда. Но не вся —по­ тому что он не пытался сделать ее счастливой. Он от нее отказался. От жен­ щины, ради которой я, не задумываясь, рискнул свободой и жизнью. Больше я ничего сделать не мог, больше ничего ей не было нужно от меня. А от него, верно, нужно. А он написал черновик письма, стихи... и уехал на Кавказ. Вот этого я ему простить не в силах. От него единственного зависело ее счастье, да и его собственное, а он от­ верг свое предназначение... От мыслей, бегающих по заколдованному кругу —от Каролины к Пушки­ ну и обратно, меня снова спас Греч, который, конечно, не знал о приглаше­ нии Собаньской и пришел меня развлечь. Он единственный не оставлял ме­ ня во все это время. Лишь в нем я видел дружеское участие и подцержку, на которую оказался неспособен Александр Пушкин. Мне это было столь доро­ го, что я решил показать оное Гречу. Зная, как он тщеславен (это общий грех ГРИГОРИИ КРОНИХ. ДНЕВНИК БУЛГАРИНА. ПУШКИН