Сибирские огни, № 1, 2014

63 ВАЛЕРИЙ КАЗАКОВ ОТ БАТУРЫ ДО БАТУРЫ С самого раннего детства меня непреодолимо тянуло учиться, то я пытался ходить в школу в Горбовичах, куда меня не пускали по причине малолетства, то почти всю зиму просидел в классе другой сельской школы, в деревне Завожанье, что под Богушевском — там жили мамины родители. Школа была начальной и представляла собой большой деревянный дом; в одной половине жила семья наставников Весяловских, с сыном которых я дружил, а в другой — размещался один-единственный класс с шестью партами в два ряда, одним учительским столом и двумя грифельными досками на стене. В первую смену здесь постигали пре - мудрость ученики первого и третьего классов, во вторую— второго и четвертого. Ни электричества, ни света в деревни не было, учились при керосиновых лампах. Учащимся пятых, шестых и седьмых классов надо было ходить пять километров через глухой лес в Леднивичи, а желающим окончить десятилетку топать при - ходилось еще дальше, в Асинники, а это километров одиннадцать. Сейчас этих школ уже нету, в Горбовичах школу открыли в новом здании, в Завожанье школа умерла вместе с деревней. За тридцать лет от почти сотни дворов осталось пять... А ведь с деревней постепенно ветшает, скукоживается и дух народа — его ни с чем не сравнимая самовитость. Так вот, я тянулся к учебе, а меня все время заставляли получать отметки. Учебу я понимал как приобретение навыка, который даст вполне осязаемый ре - зультат. Учишься свистеть, итог — молодецкий свист; косить — ровный покос; думать — свое мнение; верить — добро и сострадание, и далее в таком же ключе. А в школьной учебе уже тогда было все с вывертом, нас больше учили поведению и послушанию, чем самостоятельности в жизни. В старших классах запоем читал о Сухомлинском и его методе учебы-игры, читал и завидовал. И все же память хранит тысячи маленьких осколков школьной жизни: солнеч - ные блики на темно-зеленой крышке парты — довольно странного, но удобного сооружения, которое надо было опрокидывать на бок при уборке класса. Парты красились ежегодно, к первому сентября, и периодически с остервенением мылись, потому что тяга человека к наскальным рисункам и письменам древнее бумагома - рательства, и выплескивалась сия тяга на ближайшие подходящие для этого по - верхности: парты, столы, стены. Каких только историй ни писалось на них, какие трагедии только ни запечатлевались. Помню белые конусы казенных чернильниц-невыливашек. Нехитрое приспо - собление, состоящее из усеченного конуса со встроенной внутри воронкой, которая и не давала выливаться чернилам, но свободно позволяла перу проникнуть внутрь себя. Даже была такая октябрятская общественная нагрузка — раздавальщик чер - нильниц, которую я одно время исполнял. К большой перемене школа наполнялась смачными запахами буфета, и тогда учеба уже никак не хотела влазить в мою стриженую голову. Пятнадцать копеек прилипали к вспотевшей от нетерпения ладошке, но не всегда этот пятиалтынный водился в моем кармане, иногда мама, порывшись в своем стареньком кошельке, выдавала скудный пятак — а это стакан теплого чая и маленькая, не совсем белая булочка. Из учителей почему-то больше других запомнилась географичка Дыбова, может, потому, что бредил я тогда путешествиями, а может, потому, что сама учительница была красивой, молодой и часто выводила нас на природу. Вальдман Мария Израилевна навечно вклинилась в память теоремой «про Пифагоравы тру - сы», которую «надо, таки, говорить раз и навсегда, а хто нет, тот будет мучительно шукать мене летом, слышите, дети?» Теорему я так и не выучил, а может, просто теперь забыл, а вот «Пифагоравы трусы» ношу и поныне. Еще помню школьную достопримечательность — худую, подвижную и, по-моему, курящую физичку по прозвищу Керагаз. Если не ошибаюсь, в девятом классе была контрольная, которую я