Сибирские огни, № 1, 2014

180 мертва, поскольку только что была живой. Он тряс ее за плечи, и ее мокрые волосы струи - лись по его рукам. Он растирал ей щеки. Под его пальцами беззвучно шевелились ее губы. Широко открытые глаза смотрели на верхушки сосен. Он уговаривал жену встать и вернуться домой. Она молчала. И ничто не могло за - ставить ее говорить». Водолазкин показывает чистое и искреннее удивление тому, что с мертвым человеком уже нельзя общаться, что он не дышит, не говорит, не может проснуться от своего смертного сна. В рассказе о Христофоре показана сим - волическая, можно даже сказать сильнее, — мистическая значимость каждой вещи, каж - дого явления, каждого создания Божьего мира, реальная сопричастности вечности: «Однажды они пришли на берег озера, и Христофор сказал: Повелел Господь, чтобы воды произвели рыб, плавающих в глубинах, и птиц, парящих по тверди небесной. И те и другие созданы для плаванья в свойственных им стихиях. Еще повелел Господь, чтобы земля произвела душу живую — четвероно - гих. До грехопадения звери были Адаму и Еве покорны. Можно сказать, любили людей. А теперь — только в редких случаях, как-то все разладилось». Автор романа создает текстовый мир, на - поминающий иконнуюреальность. Водолазкин идет на рискованную игру, проверяя целому - дрие этого мира (именно так!) на прочность, заставляя врача Христофора говорить о «по - стельных проблемах» его пациентов — каким языком, с какой интонацией будет он это делать, не сорвется ли на глумливый смешок? Но герой (язык) повествования с честьювыдерживает это испытание/искушение. В романе «Лавр» Водолазкину блестяще удается статика. Это нисколько не недостаток, но самая суть того взгляда на мир, который исповедуют его герои: Вселенная покоится в руце Божией, а потому с ней и с нами ничего не может случиться! Ничего, в том числе и ника - кого сюжета в современном понимании этого слова. Христофор и мальчик Арсений живут в ощущении божественного присутствия, куда им идти от Того, у кого «глаголы вечной жиз - ни»: «Христофор не то чтобы верил в травы, скорее он верил в то, что через всякую траву идет помощь Божья на определенное дело. Так же, как идет эта помощь и через людей. И те, и другие суть лишь инструменты. О том, почему с каждой из знакомых ему трав связаны строго определенные качества, он не задумывался, считая это вопросом праздным. Христофор понимал, Кем эта связь установлена, и ему было достаточно о ней знать». Но все становится иначе, когда Водолз - кин переходит к динамической части, когда идиллический рай старика лекаря и его юного ученика разрушает сначала смерть Христофо - ра, а затем появление «новой Евы»—Устины, чья смерть отправляет Арсения в длительное духовное странствие. Впрочем, духовное ли? В основе романного действия лежит очень странная религиозная идея. Сбой происходит с самого начала. Грех с Устиной—это абсолют - но условная ситуация. Совершенно непонятно, что мешает АрсениюиУстине «узаконить свои отношения» или, говоря по-другому, освятить свою любовь церковным благословением? Тут стоит, видимо, пояснить, что незаконная связь Арсения и Устины для них чревата не только осуждением соседей, но отлучением от цер - ковных таинств, к которым нельзя приступать тем, кто живет в грехе: « <…> его беспокоило то, что они не ходили к причастию. Идти в храм Арсений боялся, потому что путь к Свя - тым Дарам лежал через исповедь. А исповедь предполагала рассказ об Устине. Он не знал, что ему будет сказано в ответ. Венчаться? Он был бы счастлив венчаться. А если скажут — бросить? Или жить пока в разных местах? Он не знал, что могут сказать, потому что ниче - го подобного с ним еще не было». Именно из-за этих более чем странных колебаний (счастлив венчаться, но отчего-то не венчается) Устина умирает без покаяния, а главный герой берет на себя подвиг отмолить душу своей погибшей возлюбленной. Возможно, для этого есть какие-то пред - посылки, связанные с обычаями того времени, о которых я мало знаю, а автор, будучи специ - алистом, знает все. Но текст должен говорить сам за себя, а говорит он, что Арсений просто не считает нужным это делать, что, с его точки зрения, их плотская связь и так свята и непо - рочна. Впрочем, на все недоумения читателя можно ответить одной фразой: роман «не - исторический». В романе «Лавр» сталкиваются не толь- ко два языка: современный сленг и церков - нославянский язык, в нем сталкиваются два типа героев. «Герой» древнерусской письмен - ности — это, конечно, святой подвижник, невозможный в литературе Нового времени, в литературе, основанной на вымысле. Потому что святость не может быть вымышленной. Это именно тот компонент культуры средне - вековой Руси, который не дается современ - ному секулярному сознания, не вмещается в «нововременные» границы художествен - ности. Из нашего «сегодня» герой-святой выглядит странно, и именно его странность и необычность, экзотичность поддаются вос - произведению — конечно, искаженному и неточному. Поэтому герой современной лите - ратуры не столько святой, сколько юродивый, в современной «огласовке» не отличимый от психопата или хулигана. В романе «Лавр» сразу три таких героя, причем Арсений, взявший после смерти воз -