Сибирские огни, № 1, 2014

13 СЕРГЕЙ НОСОВ ДВЕ ТАБЛИЧКИ НА ГАЗОНЕ совсем обычно, а потом ей кажется, что все хорошо, но не просто, и необычность именно в этом. А теперь у нее ощущение, что прежние ощущения были обманчи - выми, и не так все хорошо, и даже нехорошо вовсе. Вероятно, причина все-таки не в ней, а вовне все-таки—в телевизоре. Грустные вещи, тяжелые вещи, а главное—непонятные вещи сообщает ей телевизор. Можно ли ощущать «хорошо», когда говорят о предметах и действиях непостижимых? Украсть полтора миллиарда. Документальный фильм о нечестных чиновниках, умыкнувших из бюджета полтора миллиарда. Что-то там про оффшор. Что-то там про преступные схемы хищений. Тамара Михайловна даже вникнуть боится в преступные схемы хищений, объяснить ей которые помышляют авторы фильма, — не хочет вникать, словно знание этих чудовищных схем что-то светлое внутри нее самой опоганит. Но смотрит. — Лёпа!.. Миллиард — это девять нулей! Лёпе где уж понять. — Не шесть ведь, а девять! А когда переключает на другое, на комедийное что-то, нехорошее что-то все равно остается где-то в груди, чуть ниже гортани, и мешает смешное смотреть. Тамара Михайловна дисгармонию эту объясняет себе послевкусием разоблачений. И она занимает себя решеньем текущих задач здорового быта и сангигиены. Вот она стоит после душа в махровом халате перед книжными полками (никогда и ни за что она не выбросит книги!) и, прислушиваясь к своим ощуще - ниям, с тревогой догадывается, что муторность эта соприродна ее существу, ее персональности, но никак не обстоятельствам внешнего мира. Этому верить не очень приятно. На глаза попадаются белые корешкиМаршака. Нет последнего, четвертого тома. Четвертый том лет тридцать назад у нее кто-то взял и не вернул, а ведь там переводы с английского, Роберт Бернс и Шекспира сонеты. Она даже знает, кто взял. Незлопамятная, а ведь помнит об этом. И хотела б забыть, а ведь помнит. И ведь книги теперь никому не нужны, а все помнит, не может забыть. Так что вот. А вы говорите, полтора миллиарда. — Лёпа, как так люди живут! Наведенное настроение пришло в соответствие с исходной муторностью, и Тамара Михайловна ощутила, что найдено муторности оправдание. И как будто не так уже стало тревожно. Потому что понятно ей стало, что это такое: это вроде стыда — за других, за тех, кто чужое берет (хорошо ей знакомое чувство). Под одеялом, лежа на правом боку, Тамара Михайловна все о том же дума - ет. Пытается представить полтора миллиарда чем-нибудь зримым и осязаемым. Вспоминает передачу, в которой ее сегодня днем показали — «Так ли плохо воро - вать?». Дурацкий вопрос. Разве можно так спрашивать? Потому и воруют. Потому и воруют, что никто не спрашивает, как надо. Если спрашивают, то не то и не так. А вам бы только названия провокативные изобретать... Лишь бы с вывертом да не по-человечески…Чему же теперь удивляться? Тамара Михайловна одному удивля - ется: когда маленькими были те вороватые чиновники, мама разве им не говорила, что нельзя брать чужое? Тамара Михайловна, засыпая, вспоминает маму и себя маленькую. Она хочет вспомнить, как мама ей говорила, что нельзя брать чужое, но вспоминается, как в лодке плывут и собирают кувшинки. Никогда, никогда в жизни не брала чужого. И тут вдруг — щёлк: — Брала! Тамара Михайловна глаза открыла. Почувствовала, как похолодела спина. Как стали ноги неметь. Испугалась даже.