Сибирские огни, 2012, № 5

тем — тоталитарного социализма и рыноч­ ной экономики, в одинаковой, кстати сказать, степени исходящих из принципов рассудоч­ ного конструирования жизни, в равной сте­ пени «придуманных» и насильственно навя­ занных народу, скрывается непримиримость их позиций в споре о главном — цене чело­ веческой подлинности. Вынужденно подвергшийся пластичес­ кой операции после жесткой схватки с конку­ рентами, Найдин жаждет вернуть свое насто­ ящее лицо, возвратиться к ощущению непод­ дельности своего бытия в мире и... наталки­ вается на откровенно циничное, поражающее аморализмом сопротивление своей бывшей подруги и компаньона, с готовностью при­ нявшей «ценности» наступившего времени и возглавившей частную клинику пластических операций: «В отличие от вас, — откровенни­ чает она, — мы не учим жить, не требуем со­ вести, достоинства, справедливости. Кто ска­ зал, что надо быть, а не казаться? Что такое истинные ценности? Все относительно. Все иллюзия, и сама жизнь миф... — Ты часто говоришь “мы” . Кто это “мы”? — Мы — это те, кто сделал все это. (По­ казывает рукой вокруг.)» Если для Найдина «вернуть лицо» зна­ чит возвратиться к своей личностной иден­ тичности, то для Пановой «изменить лицо» равняется всего лишь возможности изменить курс жизни, ибо человеку, по ее убеждению, важнее и проще играть красивую, пусть и чу­ жую роль, чем стремиться к самоосуществле- нию: «Я сделала операцию бандиту — он де­ путат, владелец крупнейшей угольной компа­ нии. Да, в душе он остался тем же бандитом, но он вхож в высшие круги общества. Я из­ менила лицо актрисе — она молода, красива, живет полнокровной творческой жизнью». Многогранный характер проблемы личност­ ного самостоянья в мире, сотворенном по чужой воле, «сделанном», как самодовольно выражается героиня, выявляется в сюжетно- мотивной ситуации подмены лица маской, получившей в мировой литературе значение метатекста и в данном случае органично рож­ дающей аллюзию на многие известные про­ изведения, в частности, романы Макса Фри­ ша «Назову себя Гантебайн», «Ното РаЬег», «Штиллер», что, несомненно, способно обо­ гатить читательскую рецепцию и данной пье­ сы. Тем более что к культурному метатексту подводит и ее название. «Стена плача» — так называется кафе, соседствующее с клиникой Пановой, где собираются павшие жертвой рыночной экономики шахтеры, предаваясь воспоминаниям о трудном, но не лишенном общечеловеческого смысла своем трудовом прошлом. И образ неиссякаемой памяти о хра­ ме, разрушенном две тысячи лет назад, ока­ зывается неотделим от представлений о не­ сгибаемости человеческой души, о вечности общечеловеческих ценностей. К мысли о том, как трудно не поддаться соблазнам рыночной реальности, сохранить свою неподдельность и подлинность, свое лицо и душу в насквозь мифологизированном мире, возвращает и последняя пьеса «Кто убил Кеннеди». Она тоже предстает показательным примером того, как силою почти одной лишь внутренней интриги, посредством крутых виражей диалога всего лишь двух действую­ щих лиц удается удержать автору не спадаю­ щее напряжение зрительско-читательского внимания. А то , что она предназначена столько же для сценического воплощения, сколько и для чтения, говорит ее жанровое определение: роман в диалогах. Притяга­ тельна пьеса и той культурологической па­ мятью, которая восходит на сей раз к тради­ циям плутовского романа, конкретно — к детективному опыту героя романов Ильфа и Петрова. Правда, механизм авантюрно­ плутовской деятельности новых бендеров существенно усовершенствовался, да и в противоречие с господствующей системой ценностей не входит. Исходя из антропологической версии, что каждый человек грешен, у каждого есть свой скелет в шкафу и на каждого можно на­ копать компромат, эти двое — оператор и журналист, назвавшись работниками цент­ рального телевидения, превратили в при­ быльный бизнес шантаж тех, кто сумел на­ житься на перестройке. Борьба нравствен­ ных принципов, восходящих, с одной сто­ роны, к ментально-первоисходным началам Бытия, а с другой — к утилитарно-прагма­ тичным ценностям рыночной системы, пе­ ренесена в сферу личных отношений геро­ ев. Один из них — Ленчик предстает как «че­ ловек без понятий», как чистый продукт ли­ хого времени, не считающий необходимым скрывать свой аморализм и возводящий его в философию жизни: «Вот вы напридумы- вали себе — принципы, понятия. Это духов­ но — это бездуховно... И что такое вообще примат духовного над материальным? Кто это определяет: я, ты, Алла Пугачева?.. К людям должно относиться не так, как ты хочешь, что­