Сибирские огни, 2012, № 5

Юлька визжала, обращаясь к тому, имеющему право, которому оставалось совершить последний рывок, и все препоны падут: — Игореша! Сейчас, сейчас, погоди... Он пришел, он насиловал меня, он хотел, пытался, лез, но я не позволила, не могла... Сейчас я его ... И открою ... Не ломай... Я отдам его тебе ... И тут же забормотала, как возле той заброшенной песочницы, давным-давно. Как на скамейке напротив «Ковша». Как в этой постели прошлым вечером, почти ночью. Слов не разобрать, разве что угадывать. Обращалась к Кириллу или к себе самой — не поймешь с наскока: — Игорь пришел, пришел. Мой муж, муж... Муж пришел, пришел... Вернулся. Он меня любит, любит... Я ошибалась. Или ты, или я. Он возьмет тебя и отпустит меня. Во мне чисто. Я чиста, чиста. Скрыть нельзя, нельзя. Он поверит... Проверит. Я не позволила тебе... Так все и было.... А сама металась, как мотылек вокруг лампы, нарезала круги, и в свете, прони­ кавшем в комнату со двора из-за плохо задернутых штор, белым червем мелькал хвост бельевой веревки. Кирилл рванулся, пытаясь ослабить натяжение прочных, как стальной трос, пут. Ему это удалось. Человек за дверью медлил, внимая Юлькиным крикам, ему не хотелось портить дверную фурнитуру: человек этот почти вернулся домой, туда, где ему предстояло жить-поживать и добра наживать. — Открывай, — низким бесцветным голосом повторил он, и Юлька бросилась к двери. — Только не бей, только меня не бей, он сам, он силой! Говорил, стихи, картины, модели, императивы... Ветка, говорил. Цветы, листья. А сам ... так вот ... Я связала его, он твой ... Не надо ментов, не надо милиции, убей его на месте, на месте, ради меня, ради нас, у нас дома ... Юлька поторопилась открывать, не успев толком затянуть узлы, и Кирилл, выг­ нувшись, встав на «мостик» (последний раз он проделывал такое еще на школьном уроке физкультуры), выскользнул из недоделанных тенет, очутившись на полу. «Одежда... Моя одежда»,— думал он, выворачивая задвижку окна. Схватил, не разбираясь, со стула тряпичный ком, распахнул внутренние створки, затем наруж­ ные, ринулся вниз на усаженный астрами, анютиными глазками, георгинами да бар­ хатцами газон, прежде увернувшись от кого-то черного и большого... или казавше­ гося черным и большим. Упал на землю, в бархатцы, не ощутив боли. Вскочил, нашарил впопыхах схва­ ченную одежду. Опрометью метнулся за угол дома — спрятаться за кустарником, затаиться у ограды детского садика, отдышаться, оглядеться, разобраться с тряпьем. Одежда... Беглец развернул ткани, присмотрелся. Белая хлопчатая блузка. Юбка — черная, кожаная. Носок капроновый женский, одна штука... Полный несовпадеж. Ругаясь про себя (чтобы не услышали, не дай бог), Кирилл мастерил из блузки подобие рубашки (лопнул шов на плече), пытался соорудить из юбки подвид шортов, но юбка так и осталась юбкой, сильно не сходясь в талии. Кирилл пересек пустырь, окончательно убедившись, что так идти невозможно, при­ способил блузку под некое подобие набедренной повязки, а бесполезную юбку (не пришей к спине рукав), собираясь зашвырнуть ее в мусорный контейнер, в задумчи­ вости поднес к лицу. И — поплыл... В ноздри ударил тот самый запах (духи? туалетная вода?), кото­ рый и дал первый толчок. Вопреки стереотипу, блузка пахла парфюмом гораздо слабее, чем юбка. Кирилл замер. Странная сладость — та самая, которая должна была казаться ему миражом прошлого вечера, насмешкою Астаротовой — пронзила новой вспыш­ кой, взаправдашним ярким флешбэком все его существо, заслонив иные инстинкты, условные, безусловные, старые, новые, нужные, реликтовые. Захотелось вернуться. ИВАН РАССАДНИКОВ КАПРИЗ