Сибирские огни, № 3, 2010

Тяжёлая пыль забивалась в овчины Тулупов, и снег ускорял свой разбег, — И нужно залечь бы, но были причины Идти, невзирая на гибельный снег. То были причины особого склада. Но позже об этом... Во мраке густом Верблюды сбивались в ревущее стадо И кони ревущим брели табуном. От ветра искрились вьюки, истекая Тревожным свеченьем в исчерченной мгле, И думалось, что уж ни ада, ни рая Давно не осталось на этой земле. Давно ничего не осталось на свете, И смерть впереди уж не будет мертвей... И женщины выли, и плакали дети За спинами полуживых матерей. И ветром, и снегом, и вьюгой продуты, Уже отрешенно молчали, — как вдруг Из вихря, как призраки, выплыли юрты С буграми верблюдов, лежащих вокруг. Развьюченный скот разбредался уныло, А люди, нежданным согреты теплом, Едва ль понимали, что всё это было Спасеньем, предвиденным их вожаком. * * * Над юртами буря свистала без края, И с вечностью звук был в единое слит, И чудилось— птиц беспросветная стая Куда-то, как жизнь, бесконечно летит. Очаг под котлами подкуривал чадом, И, рыжий аргал в очаге вороша, Угрюмый вожатый со старым номадом За чаем беседу вели не спеша. Они говорили на странном наречье, На спутанной смеси чужих языков, Которой всегда объяснятся при встрече Скитальцы среднеазиатских песков. Белели безглавые лики бурханов, И старый номад, погружённый во тьму, Смотрел на вожатого смутно и странно. И вот что вожатый поведал ему: ЕВГЕНИЙ КУРДАКОВ ДВЕ ПОЭМЫ