Сибирские огни, 2008, № 10

И подползаем к Господу перепуганные, налегке, чуждые как стяжательству, так и любви, и военной глории. Если хлеб твой насущный черств, размочи его в молоке и добавь в котлету. Зачем пропадать калории. Вот дорога в тысячу ли, вот и Дао, которого нет, вот нефритовое предсердье — так что же тебе ответил козлобородый мудрец? Не юродствуй, сынок, не мудри, мой свет: покупая китайскую вещь, бросаешь деньги на ветер. * * * 1 . Слушай: в небытии одинаковом, то сжимаясь, то щерясь навзрыд, дура-юность, что ласковый вакуум в стеклодувном шедевре горит — только делится счастьем с которыми голосят без царя в голове, с дребезжащими таксомоторами, что шуршат по январской Москве — и принижен, и горек он, и высок— мир, ушедший в тарусский песок — строк, ирисок, ржавеющих вывесок, легких подписей наискосок... А земля продолжается, вертится, голубая, целебная грязь... так любовь, ее дряхлая сверстница, в высоту отпускает, смеясь, детский шарик на нитке просроченной — как летит он, качаясь, пока по опасным небесным обочинам просят милостыни облака! Как под утро, пока еще светится зимних звезд молодое вранье, серой крысой по Сретенке мечется суеверное сердце мое! 2 . Хорошо вдалеке от обиженных, огорченных отеческих сёл в телевизор глядеть обездвиженный, попивать огуречный рассол, вспоминая горящих и суженых, чтобы ласково чайник кипел, чтобы голос — пристыженный труженик— уголовную песню хрипел. Серый выдох стал сумрачным навыком— но в апреле, детей веселя, по наводке рождается паводок и неслышно светлеет земля. Се — с косичками, в фартучке — учится несравненной науке строки незадачливая лазутчица— легче воздуха, тоньше муки, мельче пыли в квартире у Розанова, невесомее— ах, погоди... свет озоновый времени оного — будто боль в стариковской груди — дай ей, Господи, жить без усилия — пусть родной ее ветер несет, мощью гелия — или виргилия— достигая безлунных высот.