Сибирские огни, 2008, № 10

ЛЕОНИД НЕТРЕБО ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ данная глупость. Пару раз курили марихуану, что уж не вписывалось ни в какие рамки. Мало того, Эллады дщерь стала считать себя обязанной вмешиваться во все, что покажется ей интересным, достойным внимания. Например, она могла подойти к любому уличному художнику, отвлечь его от работы, прервать лектора, остановить уличного бегуна, похвалить или опровергнуть, а то и обругать любого. Но это невин­ ные шалости. Ужасна суть: ведь она стала находить в подобном вмешательстве в чужую жизнь наслаждение, свою веселую музу, считая себя правой требовать, вли­ ять, менять... Во всем этом ее агрессивном интересе к окружающему чувствова­ лось предвестие чего-то великого, проявления какого-то яркого творческого устрем­ ления, зарожденного в исподнем, которое скоро материализуется, взорвется вулка­ ном и озарит окрестности, весь мир, удивляя его и, возможно, покоряя. Вот-вот, еще слегка, еще грош — и после этого взрыва, уже гудящего где-то в недрах, я отлечу вверх тормашками. И я, боясь такого конца, цеплялся за нее, Эллады дщерь, чудесницу, вдруг мне удастся уцелеть, ведь еще недавно я был ей родным — неужели возможно напрочь забыть родство, не оставив, хотя бы на память, ни капли? — а ведь мне, может быть, достаточно капли!.. Я чувствовал, что курки взведены, вот-вот слетит предохрани­ тель, ударит боёк и раздастся выстрел-фейерверк, да не один, а дуплетом, и вторым- парным буду не я. Доведенный до отчаянья, до бессонницы, до разговоров с самим собой, однажды я спросил ее: когда же ты, наконец, уйдешь? Поставь мне какое-нибудь условие! А она, смеясь, чувствуя свою власть надо мной, сказала: давай договоримся, как только проиграешь свой боксерский бой, я уйду, так будет легче, без объяснений и лишних прощаний. Ну, вот и хорошо, вздохнул я с облегчением и ... И, что называется, ринулся в бой. Я знал, что рано или поздно проиграю, но страстно желал, чтобы это произошло как можно позже. Выходя на ринг, я бился изо всех сил, зная истинную цену бою, и побеждал за явным преимуществом, иногда нокаутом. Тренер был в восторге и строил планы невероятных масштабов, не пони­ мая, что я работаю на допинге, который скоро подорвет меня, и я проиграю, и никог­ да больше не повторю таких результатов. Последним боем на ринге была встреча с одним крепким «армейцем», к кото­ рому пришлось применить весь свой арсенал — и кобру, и аиста, и бабочку, и шме­ ля. Нокаутировать его не удалось, но после боя у него была «нечитаемой» вся правая часть лица, и он прижимал ладонь к правому боку — здорово я поработал, и сверху, и снизу. Победа досталась, естественно, мне. И, тем не менее, это, как я уже сказал, был мой последний официальный бой. И вот почему. На тех воскресных танцах, которые, как обычно, проходили в холле нашего об­ щежития, Илларион — конечно, он, а зачем же я, по-вашему, морочил вам голову греками?— тот самый Илларион пригласил мою (еще мою) Анфиску на танец. Надо ли уточнять, что на танцплощадке пронзительно визжал греческий соловей: «I’ll Be Your Friend». Все бы ничего, но последовало второе приглашение и третье. Эллады дщерь не отказывалась и, тем более, не просила у меня разрешения — к тому времени в этом уже не было необходимости. Но для окружающих, в тех наших понятиях, назойливые приглашения выглядели уже беспардонностью. Это унижало меня. Все смотрели на Белого шмеля с сожале­ нием. «Goodbye My Love!» — плакал великий грек. Короче. Куда-то делась Анфиса. Как выяснилось после, поднялась к себе на пятый этаж. 34