Сибирские огни, 2008, № 2

шенно для меня неожиданно, но несомнен­ но, Вронский стал стреляться. Теперь же для дальнейшего оказывается, что это было орга­ нически необходимо», — писал он Страхову в апреле 1876 года. Участь Анны в романе изначально была предрешена смертью мате­ ри Толстого. Другого исхода для Анны быть не могло. Однако у Толстого Анна получилась такой сильной и независимой натурой, что выбирает сама, как ей умереть. До самого конца автору удавалось сдер­ живать ее «бесовские» взрывы, обуздывать ее страсть, злобу, ревность, и вдруг... Согла­ сившись с тем, что она поедет дальше, если нет ответа от Вронского на ее записку, Анна вдруг решительно пошла по платформе мимо станции. Когда подходил товарный поезд, все ее мысли были заняты только тем, чтобы не пропустить середину между пе­ редними и задними колесами первого ваго­ на. «Но середина миновала ее»: красный мешочек на руке, который ей захотелось снять, помешал не только ей, но и обманул, отвлек внимание автора. В следующее мгновение она бросится в середину между колесами второго вагона. И в тот же миг автор спохватится, ужаснувшись за нее: «Где я? Что я делаю? Зачем?.. Господи, про­ сти мне все!» Это уже не Анна, это сам ав­ тор просит спасти загубленную душу сво­ ей героини. Обратим внимание на то, что Анна бро­ сается под движущийся товарный состав, который всегда длиннее пассажирского. В середину между колесами второго вагона! Минутой-другой раньше она «смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на высокие чугунные колеса медленно катившегося пер­ вого вагона...» Первый же толчок Анна по­ лучает в голову: «что-то огромное, неумо­ лимое толкнуло ее в голову и потащило за спину...» Могла ли она успеть о чем-нибудь подумать?.. Весь ужас происходящего испы­ тывает автор, и этот ужас, приведший его в состояние шока, не позволяет ему быть мно­ гословным, и потому всего лишь два следу­ ющих предложения подытожат не только эту XXXI главу, но всю седьмую часть! Даже самый близкий Толстому человек — Страхов не удержался от резких упреков в его адрес, обвиняя автора в «безжалостнос­ ти». Позже он вновь возвратится в письме к финалу седьмой части: «Все заметили, что вы не хотите останавливаться на смерти Каре­ ниной... Я до сих пор не понимаю того чув­ ства, которое вами руководит... Помогите мне». Но Лев Николаевич не помог. Не от­ крылся. «Толстому было уже не до Анны и не до жалости к ней. Он задумывал новое произве­ дение», — пишет Б.М. Эйхенбаум, автор мо­ нографии «Лев Толстой. Семидесятые годы». Позволю себе не согласиться: не с Анны начат был роман, и не Анной он должен был закончиться. Простые цифры говорят сами за себя: в первой части линия Левина занимает 21 главку, а Анны и Вронского— 12! И этому тоже есть объяснение весьма интересное. Но вернемся к Анне. Когда читатель вроде бы уже смирился, что Анны нет и не будет в следую­ щей части романа, автор все же дает нам воз­ можность в последний раз взглянуть на свою героиню: «.. .закинутая назад уцелевшая голо­ ва со своими тяжелыми косами и вьющими­ ся волосами на висках...» Читатель смотрит на Анну глазами Вронского— «человека-раз- валины», который не может забыть то, что он увидел на столе в казарме железнодорожной станции. Из подробно выписанного портре­ та остановимся на этой детали. Из-за болез­ ни Анна потеряет свои волосы. «Мальчиком» называет ее Вронский из-за коротких волос. Через месяц они едут в Европу, где пробудут три месяца, еще около месяца пребывают в деревне. За неполных четыре месяца можно отрастить волосы, но, при всем желании, их нельзя будет назвать «тяжелыми косами». Кого видит перед собой на столе Лев Толстой? Женщину, которую переехал целый товарный состав? Вряд ли. Но двухлетний ребенок с цепкой зрительной памятью на всю жизнь запомнил тяжелые косы домашней прически своей матери (ср. место, где он помнит себя спеленутым, в главе «Отец» повести «Дет­ ство»). И еще. Насколько роль Сережи в романе пассивна, настолько активен в повести Нико- ленька Иргеньев. Это его глазами мы рассмат­ риваем на столе (!) тело его матери. За Сережу, бывшего «помехой» в отно­ шениях Анны с Вронским, все увидел, под­ слушал, догадался и узнал от бабушки Нико- ленька, в то время как ни отец, ни маман на глазах у мальчика не ссорились, не выясняли отношений. Напротив, были подчеркнуто вежливы и любезны друг с другом, но ввести в заблуждение чуткого ребенка им не удалось. Когда в романе на первый план вышли взрослые и открыто появился третий герой меж ними, Сережа мог «отдыхать». Что и про­ изошло. Но теперь уже не сын, а отец, А.А. Каренин, сомневается, что Сережа его сын: «Я ненавижу сына, я иногда не верю, что это мой сын. Я очень несчастлив», — говорит он Долли. В повести же Николенька несчастлив от мысли, что он не сын своего отца... И вот тут очень важно, возвращаясь к «отпечатку жизни» и к «смешению правды и выдумки» и зная, что Сережа все же сын Каренина, найти в романе не просто незаконного сына, а единоутробного! Не дочь Анны по отно­ шению к Сереже, а именно мальчика, муж­ чину — единоутробного брата по отноше­ нию к братьям Толстым. И такой герой есть! Сергей Иванович Кознышев — «известный 181