Сибирские огни, 2007, № 5

— В жизни, старик, ничего не бывает просто так... Или иначе: все мы чьи-то дети... Ладно, — сделал он великодушно миролюбивую ремарку,— я понимаю, что ты уже пресытился моими вычурно-пошлыми изречениями. Но что с собой подела­ ешь, когда видишь совершенно типичную картину: цветы для дамы, подготовка к вечернему рандеву... Однозначно, и третьего не дано, как говорит один мой безгра­ мотный, но премилейший друг. Запрограммированная красивость, истоптанная ве­ ками. Скучно... — и, не дождавшись реакции, закончил: — Могу я сделать одно пожелание перед тем, как уйти от тебя навсегда? — Софист медленно вздохнул, с Трудом пропуская воздух через горло, сжатое шелковой петлей: — Мне очень хоте­ лось бы, чтобы ты попал в хорошие руки... Уже окончательно задушенный, застегнутый, завязанный и готовый уйти, он покосился на жасминовый букет. Вернее, Софист смотрел на букет, а левый его глаз пытливо косил, силясь преодолеть переносицу: что же там на самом деле? — Мой друг подождет! — вдруг прохрипел Софист, решительными, резкими движениями освобождаясь от галстука. — Я проведу с тобой еще час. Но не надейся, что мы с тобой будем пить водку. Это неоригинально, к тому же, я сегодня вечером, впрочем, как и всегда, обязан быть в форме, как и положено партийному джентльме­ ну. Хочешь, я принесу от соседей баян, и ты сыграешь мне «Во саду ли в огороде»— тому, чему тебя все-таки научили в музыкальной школе?.. Или гитару? Я сбацаю тебе что-нибудь из цыганских, одесских и прочих страданий: «лишь один не спит, пьет шампанское...», или «умер бедный Хаем, никем не замечаем, а жена рожает каждый год...», или «ты ж менэ пидманула, ты ж менэ пидвела!..» Анатолий молчал. Он смотрел куда-то за пределы комнаты, в окно. Софист понял, что друг его сейчас просто не слышит, но не оттого, что пере­ гнулся через подоконник. — Это идея, старик! Мы столько уже наболтали и напели за эти годы, давай просто помолчим и полюбуемся закатом. Ба, да это же как раз в направлении твоего банного обиталища! Понимаю твою грусть: неплохое было место работы, прибавка к стипендии, такой приработок!.. Сочувствую. Софист подошел к окну и, наклонившись, тоже высунул голову наружу. Радос­ тно кивнул в сторону перпендикулярно расположенного общежития. — Смотри, девчонка в окне, загляденье! Тоже на закат смотрит! Что-то пишет... Понятно: филфак на этюдах... Где мои семнадцать лет! Эх, отрезанный я ломоть!.. Опять повернулся к Анатолию: — Послушай, старик, ну что ты так окаменело молчишь, как часовой на посту?.. Эпилог Светловолосая студентка, прокорпев вместо пятнадцати минут целый час, нако­ нец дописала этюд, которому дала, вопреки традициям жанра, название «Миллион­ ный закат»: «...В это время здесь рано зажигается первая звезда — в самом начале сол­ нечной «усталости»... ...когда распускается жасмин... ...как звездный часовой, берегущий волшебный закат. ...В этимгновения заходящее солнце походит на золотисто-оранжевую дыню, зависшую над лесом, — оптическое чудо! Закатное марево под усталым солнцем обесцвечивает темно-зеленые дебри от верхушек до корней; поэтому закатным часом мнится, что лес в этом месте усел, подтаял, при том что по сторонам он по-прежнему строен, густ и величав. Солнечное гнездо! Кажется и верится, что вот-вот именно сюда, а не за лес, не за горизонт, снизойдет, умостится эта огнен­ ная продолговатая икринка. И тут же, непременно, прилетит сказочная жар- птица и примется высиживать его, как волшебное яйцо, в котором уже спеет чудо-детеныш...» Студентка перечитала, вдумалась в смысл написанного, вздохнула, посчитала количество слов, вздохнула еще раз, но убирать ничего не стала: что было и что чудилось— из того и получилось. Не отрекаться же от прожитого часа... Еще немного подумав, зачеркнула название и мелко приписала в правом верх­ нем углу: «Рудою солнца посеян свет, Для вечной правды названья нет ...»