Сибирские огни, 2007, № 2

АЛЕКСАНДР БЕЗЗУБЦЕВ-КОНДАКОВ НОЧЬ НЕЗАВИСИМОСТИ Я и сейчас так про него думаю: сука... Скорее всего, парня уже нет в живых, так что пусть земля будет ему пухом. Если он погиб, то по своей глупости, и мне его не жаль. Дома я ждала, когда придет Гена. Он появился через час с огромным букетом. Я приняла букет, а когда он поцеловал меня в щеку, спросила: «Гена, это ведь ты убил папу?» Можешь представить, какое в эту секунду у него было лицо? Мне даже забавно стало, как он переменился, как испугался. Стоял с бескровным лицом. «Наверное, он меня убьет прямо сейчас. И пусть!» — подумала я. Его испуг не оставлял уже никаких сомнений в том, что Сергей сказал мне правду. Но ведь и сама я знала, что Гена разрушит мою жизнь, знала это с самого начала нашего знакомства. Геннадий ушел, не сказав ни слова, а я наполнила водой вазу и поставила в нее принесенный им букет. Села на диван. Включила телевизор и стала ждать. Но ничего не происходило. Никто не звонил и не приходил. Так прошел день, не случилось ничего и ночью. Приняв снотворное, я проспала без снов до полудня. И тогда я решила сделать ту большую глупость, которую могла сделать только полная идиотка. Я нашла в кошельке визитную карточку следователя, который вел дело об убийстве отца, позвонила и попросила встретиться. Он сказал, что ждет меня через час. Дума­ ешь, я не понимала, что делаю? Отлично понимала. В том, что телефон прослушива­ ется, не было ни малейшего сомнения. И я нисколько не сомневалась в том, что дойти до следователя мне не дадут. Я не знала только одного: убьют меня или просто не позволят прийти на встречу с ним? Более вероятным казался первый вариант. Тогда я загадала, что если я смогу пройти по улице ровно пятьсот шагов от дома, то меня на оставшемся пути собьет машина (несчастный случай), а если убийцы отца решат действовать раньше, чем мои каблучки отстучат эти пятьсот шагов, то меня, скорее всего, схватят и вернут в квартиру под домашний арест. Я не успела сделать пятисот шагов. Стоило мне выйти из подъезда, как рядом почти бесшумно остановилась машина, внезапно появившейся у меня за спиной человек схватил меня за локоть, и я опомниться не успела, как оказалась на заднем сиденье. Прижавшие меня плечами молодые люди с неживыми лицами, в черных костюмах и белых рубашках, бритоголовые, скуластые, будто близнецы, не пророни­ ли ни слова за все время пути. Когда мы сели, водитель вставил в магнитолу кассету, загрохотал тяжелый «металл». Мне не завязали глаза, и я видела, куда мы направля­ емся. Я была удивлена, когда машина притормозила возле ворот городской больни­ цы. Мы заехали во двор, но не к главному входу, не к приемному покою, а поехали вглубь территории и остановились возле обшарпанного кирпичного здания с решет­ ками на окнах. Никакой таблички возле двери не было, и, судя по всему, это был не лечебный, а какой-то подсобно-хозяйственный корпус. Сопровождающие повели меня к ржавой железной двери, которая распахнулась перед нами, открыв пустой коридор, по бокам которого стояли медицинские каталки, а на полу валялись тюки с бельем. Пахло хлоркой. Происходящее было очень странным, я ждала всего — и побоев, и просто мгновенной смерти, но только не больницы. Молодые люди грубо впихнули меня в комнату на втором этаже, и дверь захлопнулась. Окна были зареше­ чены. Я подошла к окну, которое выходило на кирпичную стену соседнего корпуса. Появились врачи, последовал осмотр (пульс, давление, горло, оттянули веко), потом переодевание в казенное. Все делалось быстро и молча, никто меня ни о чем не спросил. После уколов я спала, кажется, несколько суток... Просыпалась, меня опять осматривали, я пила таблетки, а потом мне говорили: «Покажи рот!» Они боялись, что я спрячу таблетку за щекой, а потом выплюну. Я все честно глотала. Проснулась уже в другой палате с чувством полной безмятежности. Все было просто классно, клево, никогда в жизни не испытывала такого счастья! И палата у меня чудесная, и солнышко за окном (неважно, что окно с решеткой), и вообще жизнь прекрасна... Проснувшись, я лежала около часа, не шевелясь, и смотрела, как солнечные блики скользят по потолку и стенам. Тело было какое-то чужое, непово­ ротливое, словно растолстевшее непомерно. Почему-то мне вспоминалось детство, скорее даже, в памяти всплывали какие-то неотчетливые воспоминания, запечатлен­ ные в младенчестве: далекие голоса, лица, и все такое уютно-домашнее. Потом при­