Сибирские огни, 2006, № 1

ДМИТРИЙ ОГМА КАФЕ «ПАТРИСИАННА» Как так? Почему молчали? А она мне: стыдно сообщать было, в редакции человек работал! У меня все и рассыпалось. Собрал, что успел, Светку вот прихватил и сюда галопом! Сунулись мы, было, в приемное отделение, а нам и говорят: нету такого больного у нас. Как нет? Мама врать не будет! — говорю я. Светка в истерику хотела, было, удариться, да потом сообразила, где находится. Подумали мы, подумали, и прямиком на отделение (вдруг данные там неверные или еще что). А здесь нам опять: нету такого больного!Потом вот девушка вышла, говорит: у нас санитар такой есть, может, вам его надо? Потом ты вышел— глаза квадратные, халат больничный! Все вроде?.. Нерчаев вздохнул, выдохнул, оглянулся на Свету, тоже закурил. Прислонился к стене и, глядя на ошалевшего Кормлева, едко, с прищуром, процедил: — Сволочь! Плечи Светы ритмично вздрагивали, рука с сигаретой мелко тряслась. Она обер­ нулась, беззвучно смеясь и задыхаясь. Глотнула воздуха, стряхнула пепел и сказала: — Мы ему апельсины марокканские, а он — санитар!.. Скотина! За спиной кто-то засмеялся, заливисто и звучно. Кормлев оглянулся— в дверях корчился в конвульсиях Леша, рядом, похлопывая Лешу по спине и растерянно улы­ баясь, стояла Аня... — Понимаешь, старик, извини! Мы тут со Светкой того... Сошлись на почве противоречий. Ну, ты ведь сам отказался,— заискивающим тоном говорил Нерчаев, доедая шестой апельсин и уныло поглядывая на опустевший пакет. Света и Аня говорили о чем-то в сторонке, периодически хихикали и оглядыва­ лись на Кормлева. За окном шел мокрый, крупный, тяжелый снег, утопая в черной, маслянистой воде Пряжки, налипая на просевших проводах, заполняя желтые конусы мутновато­ го света усталых уличных фонарей. Снег оседал разваренной кашицей на черных крышах, истекал мутными, ржавыми струйками в прохудившиеся водостоки, нали­ пал рыхлыми наплывами и отваливался с давно переставших дымить печных труб. Кленовый лист раскачивался на голой ветке, так и не желая ни желтеть, ни падать. «Зима! — думал Кормлев. — Зима!» —-Как у тебя дела на новой работе? — спросила мама. — У меня там нет никаких дел, — рассеянно ответил ей Кормлев. — Сижу, думаю, иногда Леше помогаю... — Ну, что-то там ведь происходит? — не поверила ему мама. — Приходил Нерчаев, он подумал, что я заболел, решил проведать. — Может, тебе, сынок, на старую работу вернуться? Нина опять звонила, у них там работать некому. Молодежь набрали, а они не справляются. Опыта у них нет, фантазии, и, Нина говорит, инфантильно-глупые они все какие-то. — Нет, мама, я не хочу возвращаться в редакцию. Поработаю здесь пока, а потом видно будет. — А я опять встретила в магазине Витю, соседа нашего бывшего. Он совсем скатился; если бы сам меня не окликнул, то я его и не узнала бы. Дела у меня все хорошо, говорит, Марина Михална, лучше всех! Грех жаловаться! Вот только никак себе религиозную концепцию не подберу, чтобы, значит, образу мировосприятия соответствовала. В иудействе разочаровался, говорит, потом был «свидетелем Иего­ вы». Хорошая религия, говорит, только вот ему свидетелем быть не хотелось: не нравится мне слово «свидетель», в нашей стране свидетелем быть плохо, говорит, сегодня свидетель, а завтра наоборот! Теперь он католичество исповедует. Пожер­ твуйте, говорит, Марина Михална, два рубля на обретение мощей святого Антония! Хорошие мощи, говорит, и святой хороший... Я дала. Бог, он ведь один, Сережа?.. Окно, мокрый снег, одинокий, не желающий никак падать, кленовый лист. Ветер иногда бросал тяжелые снежинки на окно, и они медленно сползали по стеклу, оставляя грязные, радужные разводы. В отсыревшем свете уличных фонарей играла бликами черная вода не желающей замерзать Пряжки. Снежинки падали и падали в воду мириадами холодных искр и уже не могли раствориться или утонуть в 48