Сибирские огни, 2006, № 1

Прошло две недели. Несколько раз Артемьев приходил на Мытнинскую, но не решался зайти в интернат. Вор никак не мог определиться, что он хочет сделать с воспитательницей: придушить, просто избить или... подождать, пока девчонка под­ растет. Дни проходили как всегда: хлебные магазины, встречи с наводчиками, кварти­ ры, Сенная, Рубинштейна... Возвращаясь домой, он напивался сильнее, чем обыч­ но. И снова он приходил на Мытнинскую, чтобы, матеря себя на чем свет стоит, постоять там пару минут, но так и не решиться зайти... На пару дней в город приходила весна: белоснежные сугробы, расплавленные солнцем, растеклись по улицам огромной лужей. Ночью снова ударили морозы, превратив воду в лед, под которым, словно под стеклянной витриной музея, лежал человек. Артемьев равнодушно посмотрел на вмерзший в лед труп, докурил папи­ росу и вошел в подъезд. На лестничной площадке он вытащил из-за пазухи бутылку вина и пакет конфет и вошел в интернат. Детские кроватки стояли пустые, без одеял и подушек, в углу засыхала без воды до середины ободранная елка. Артемьев заглянул в кладовку — тела женщины и детей тоже были вынесены. Он достал из кармана нож и, открыв бутылку с вином, наполовину опустошил ее. На стене он увидел объявление: «Д/сад № 38 эвакуиро­ ван. По вопросам обращаться...» А ниже— два детских рисунка. На одном, подпи­ санном «Дед Мороз», стоял мужчина с огромным мешком, из которого торчали кирпичики хлеба. На другом— тот же ДедМороз, а вокруг него стояли Вера Павлов­ на и дети с огромными животами, и в животах у детей были нарисованы вкусные буханки. И дети, и Дед Мороз, и маленькая Вера Павловна на детских рисунках радо­ стно улыбались. Артемьев сунул пустую винную бутылку за пазуху и вышел. Стучали, стучали, стучали колеса поезда, стучали в унисон сотням, тысячам человеческих сердец, их напрасным воззваниям к Сталину, Богу, дьяволу... До отка­ за набитые военными трофеями товарные вагоны шли на Запад, in Deutschland. Узкие щели между досками на потолке и стенах последнего вагона сочились дождливым туманом. Люди, изможденные напрасной надеждой на спасение, стояли вплотную друг к другу. Нельзя было ни сесть, ни повернуться, ни просто поднять руку и утереть стекающий по лицу дождь. Не слышны были стоны и крики, клокочу­ щие в переломанных телах. Стучали, стучали, стучали колеса... По дороге люди умирали, и тогда больше пространства становилось для живых — смрад в воздухе был осязаем. Точно в загоне для приговоренного к убою скота, в вагоне разило ужасом. Женщина стояла, прижавшись лицом к щели между досками, захлебываясь све­ жим воздухом проносящихся мимо лесов, полей и рек, звериным материнским чу­ тьем слыша, как бьется в утробе сердце ее ребенка. Невыносимо было стоять, так тесно прижавшись друг к другу, невыносимо смотреть в чужое лицо, как твое — обезумевшее, звериное лицо; невыносимо, не­ выносимо, невыносимо стучали колеса поезда. А новому гражданину страны, по которой несся проклятый поезд, не терпелось посмотреть на этот мир. Женщина закричала. Стучали, стучали, стучали колеса... Это не люди, это страшные, обезумевшие животные. Кто-то тайком вытащил припасенную корку кукурузного хлеба. Тут же, захле­ бываясь слюной, в него вцепились стоящие рядом. Мгновение— и хлеб превратился в крошки. Человек опустился на пол и, как сотни других, больше не поднялся. Осталь­ ные безразлично отвернулись. Женщина кричала. Стучали, стучали, стучали колеса... Мертвые, живые, едва живые— не люди, чудовищное месиво тел, утрамбован­ ное в вагон прикладами. Кто-то умер, обмякнув на плече соседа, и нет сил оттолкнуть его от себя, и уже все равно. 141 РОЖДЕННЫЙ В СССР ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВА РОЖДЕННЫЕ В СССР