Сибирские огни, 2006, № 1

ЕЛИЗАВЕТА АЛЕКСАНДРОВА РОЖДЕННЫЕ В СССР матери забыл. Ему никто в жизни был не нужен, и он — никому. Но были папиросы, и он всегда курил. Артемьев плюнул на ладонь и затушил окурок. На часах было восемь утра. Он забрад из кладовки мешок и ушел. На лестнице было светло, и сейчас Артемьев разглядел написанную от руки бумагу: «Д/сад № 38». Наконец-то он выбрался отсюда. Какой же длинной показа­ лась ему эта ночь. Вдруг дверь интерната распахнулась, и на лестницу выбежали дети. Артемьев ошеломленно остановился. — Дед Мороз! Дед Мороз, не уходи! — Папочка! — кричал Павлик. Артемьев сквозь зубы выматерился и побежал вниз по лестнице. Дети броси­ лись за ним, а следом выбежала Вера Павловна. — Стойте! Куда?..— она ловила детей за шиворот, останавливала и неслась сле­ дом за другими, но дети, обгоняя воспитательницу, снова бежали за Артемьевым. — Дед Мороз, не уходи на фронт! — кричали дети.— Там тебя убьют, останься! Они бежали по безлюдной улице, продираясь сквозь огромные, не тронутые тропинками сугробы. Первым бежал Артемьев, за ним— плачущие дети, а следом Вера, которая то и дело падала без сил в снег, но, поднимаясь, бежала дальше. — Пошли на х ... щенки! — орал взбешенный Артемьев. — Вернитесь! Стойте! — Вера лежала в снегу и уже не могла подняться. — Дед Мороз, вернись! Вернись!.. Артемьев был уже далеко, еще немного, и он скрылся за поворотом. Дети оста­ новились. — Он вернется, — уверенно сказал Павлик. Они побрели обратно, к лежащей в снегу Вере Павловне. Сказка кончилась. И этот год еще такой длинный. А на лице Веры Павловны совсем не таял снег... Мужчина без сил прислонился к фонарному столбу, затем, оттолкнувшись от него, пошел дальше, волоча по снегу мешок. Он шел медленно, словно в голодном полуобмороке, как и остальные прохожие, но стоящий на посту часовой обратил внимание на его мешок. Он подошел к Артемьеву и попросил показать, что там. Жестокий взгляд блеснувших гааз на обмотанном шарфом лице насторожил солдата. Артемьев протянул ему мешок, а сам сунул руку в карман, где всегда лежал нож. Оглянувшись по сторонам, вор убедился, что других часовых поблизости нет. Сол­ дат, не спуская с мужчины глаз, начал развязывать бечевку на мешке. — Что это? — спросил он. Артемьев уже приготовился полоснуть его по белеющей между воротником шинельки и шарфом шее, но его насторожил тон солдата. И вдруг он увидел, как тот достает из мешка какую-то тряпку: из цветастого кукольного платьица выпал на снег красный кирпичик, из каких дети складывают домики. Артемьев даже думать не хотел о том, что еще она положила в мешок вместо буханок. Ему хотелось сейчас же вернуться в интернат и придушить ее, жаль, что он не сделал этого тогда в кладовке. Ему хотелось полоснуть ножом по удивленному лицу мальчишки-содцата. Ему хотелось кричать. Двадцать шесть буханок, двадцать шесть и еще те восемь, которые он сам отдал ей. «Сука, проклятая малолетняя сука!» Солдат посмотрел содержимое мешка, поднял с земли кубик и положил его внутрь, затем отдал мешок Артемьеву. Оба они еще долго оглядывались друг на друга, пока Артемьев не скрылся в подворотне своего дома. Там он вывалил из мешка треклятые игрушки вперемежку с кусками кирпича, положенными воспитательницей для тяжести. Цветные кубики, кирпичики, кукольная одежка... Артемьев в обуви повалился на узкую кровать. Достав из-под матраса новую флягу, он сделал большой глоток. «По 10-й свернуть на Мытнинскую в сторону 9-й, вторая арка, направо, второй этаж... Я убью девку...» Он закурил, сильно, в четверть папиросы, затягиваясь. «По 10-й свернуть на Мытнинскую в сторону 9-й...» 140