Сибирские огни, 2006, № 1

ВЛАДИМИР БЕРЯЗЕВ № ЗВОНОК ПИФИИ XI Но на седьмые сутки от исхода он вынырнул— глубоких погружений с ним не случалось, только в мелкой луже— на грани сна и полузабытья, где память и сознанье не размыты, а действуют в немом оцепененье и подмечают: что же происходит во мнимых иль невидимых мирах... он вынырнул ещё хмельной и вялый, но с радостным одним воспоминаньем, видением— реальнее и ближе всего, что под рукой и за окном, он ТАМ от умиления и света почти что растворился и растаял, и непонятно— женщина ли ангел, кто излучал такую благодать? он был ещё пронизан и напоен всем этим, словно тело изменилось и стало лёгким, он запомнил запах— там каждый звук и луч мироточил, и странно, что, очнувшись, он всё также улавливал его, как будто тело воссоздало молекулы и токи сего благоуханья, он поднёс к лицу ладони и вдохнул, и долго кружил в залитом золотом пространстве, где лишь покой и музыка венчанья... и он заплакал тихо и светло. XII Дотла, до дна... и мгла золою стала, ни проблеска, а путь лежит далёко, померкли звёзды, и песок пролился, и— ничего исправить не дано; всё это сказки тронутых поэтов и дервишей бродячих, никакого раскаянья не хватит, чтоб исправить нажитое за глупые года, не искупить ни страхов, ни сомнений, ни мерзостей, и вряд ли в одночасье простишь (когда за жизнь не научился) обиды, оскорбленья и злоб?... тревога оккупировала полночь, тревогою немеркнущей и жгучей, как дверью луч в зашторенной квартире, щемило грудь, он вспомнил о любви, о той последней, горькой, неизбытой, о той одной, которая навеки, и что-то вдруг, как птаха, заметалось, затрепетало, словно о стекло душа его невидимая билась, ну, вот и всё, он весело подумал: я не успел, как прежде, отшутиться 126