Сибирские огни, 2006, № 1

деревня уже ушла на восток. Дядя Василий повел свой народ по большаку домой. А она сказалась больной, осталась. Словно сердце чуяло, что вернется попрощаться. Степан пришел, сунул ей какой-то сверток. На стол с грохотом высыпал из вещ­ мешка несколько банок тушенки, буханку хлеба, кулек с огромными кусками сахару. «Ване. Ребята собрали. Сына корми, Степанида». Фельдшерица все поняла в первый же вечер: спать ее постояльцы легли по­ рознь. Степанида там же, на диване, где спала все эти дни. А Степан постелил себе возле двери, на лавке. Так они и прожили всю последнюю неделю оккупации. Когда он пришел проститься, она испугалась, что больше не увидит его, обняла, стала целовать в глаза, в щеки, в губы. Так и сплелись они, как лоза с вязом. После, когда он ушел, она взяла сверток, оставленный им, и на колени ей упал невиданной красоты платок— алые маки на бордовом поле. Не раз потом, пока была молода, она доставала его из укромных похоронок, прижимала к груди, накидывала на плечи и смотрелась в зеркало. Но ни разу не осмелилась выйти в нем на люди. Об одном только жалела: что не забеременела тогда, в Рославле, от Степана- танкиста. Если бы забеременела, ничего бы делать не стала— родила. Многие тогда, после освобождения, рожали. И бабы, и девки. Тогда это не было зазорным. Но после второго Степана мужчины у Степаниды уже не было. Не встретился ей боль­ ше такой. Жизнь она прожила с сыном. Иван рос добрым, ласковым, работящим. Дай Бог каждой матери такого сына, думала она, с благодарностью глядя на Ивана. И невес­ тка попалась хорошая. Уважительная. Хоть и из богатой семьи, а голову перед нею не вскидывала. Мама да мама... И начальство ее уважало. К каждому празднику—-то денежную премию в конверте, то платок. * * * Вечером Степанида собрала обгорелые лоскуты в старую дерюжку и отнесла узел к дровам, на которых рядком сидели куры, оставшиеся без курятника. Оставила только один — с алыми маками в бордовом поле...