Сибирские огни, 2005, № 7

Девица по обычаю должна была прикрыть лицо рукавом и потупить взор. Но эта, глядя атаману прямо в глаза, ответила вопросом на вопрос: — А ты, должно быть, Корела? — Да, -—ответил атаман, — Корела,— и почувствовал себя чужим на площадке перед окном. Лоб ее разом посерел, глаза затянулись свинцовой проледью. Лицо выразило презрение и гнев, а пухлые губы слились в одну лиловую полосу. Лишь гордость заставила ее остаться на площадке, а не повернуться к атаману спиной и закрыть за собой дверь. — Ты— Ксюша, — понял тут Корела. — Ксюша Годунова. Лоб и ладони его покрылись испариной, как перед боем. — Ксения Борисовна! — гордо вскинула голову девушка. — Царская дочь. А ты — изменник и клятвопреступник... — но и этого ей показалось мало, оттого и добавила: — Тать! Было грустно видеть атаману внешне крепкую и сильную, а по сути беззащит­ ную девушку. Запертая в башне, оболганная людской молвой, униженная новым ца­ рем и его слугами, Ксения Годунова держала себя так, будто и посейчас оставалась она царевной, а громадный сильный мужчина, стоящий перед ней, всего лишь холоп, и даже меньше— разбойник беззаконный, гулящий человечишко, мразь. И не страшит ее то, что у окна они одни, что под ногами крутая, уходящая вниз лестница, что этому самому разбойнику, татю достаточно не то что рукой, пальцем шевельнуть... «И костей не соберешь...» — подумал он чуть ли не вслух и сам испугался подуманному. Отшагнул атаман назад, прижался бедром к подоконнику, склонил голову, чтоб не видеть глаз ее, и, глядя на высовывающийся из-под сарафана носок чуня на ноге царевны, сказал с болью в голосе: — Гневайся, Ксения Борисовна. Стыди, мордуй изменника и татя. Грех на мне великий, и ни кровью, ни словом крутым смыть его невозможно. Мухрыжника за царя принял, людей взбаламутил, за собой повел. — Что? — спросила царевна. И голос ее дрогнул. Корела нутром почувствовал, как волна ненависти, исходящая от Ксении, разом спала. В коротком слове, произнесенном ею, было и недоумение, и растерянность, и боль, но никак не презрение и гнев. Он понял, молчать ему нельзя, что сейчас, когда нечего сказать ей, должен говорить он. — И клятву не нарушал я, — продолжил он. — Ибо не присягал я ни Борису, ни Федору. И верил, что Димитрий сей есть сын Ивана Васильевича. И лишь вчера... Тут он запнулся, ибо не знал: можно ли сказать царевне о том знамении, очевид­ цем которого были лишь он да мальчик, заметивший, что во время пения многолетия солнце закрыла туча. Ни кто иной как сам Господь рассеял все сомнения его, пока­ зав, что царь Димитрий, избранный народом, Собором Земским и новым патриар­ хом освященный, есть царь ложный, придумщик и расстрига. — Ты в опалу попал?— спросила Ксения. Голос ее был спокоен, торжественен, хотьи тих. — Нет, куда уж мне... — пожал плечами Корела и поднял глаза. Царевна была так хороша, что от вида ее стеснилось дыхание атамана. Красива той строгой высокой красотой, которую и печаль не старит, и горе не ломает, а только делает деву пронзительней, похожей на прощальный журавлиный крик в осеннем хмуром небе. — Самозванец тебя по-прежнему любит?— продолжила Ксения. Давно, еще в отрочестве, с ним было то же: при виде дочери стрелецкого головы он чувствовал, как краснеют щеки, плохо слышатся сказанные ею слова, и самому говорится невпопад и глупо. — Велишь убить его — убью, — сказал он. — А хочешь... — Нет, — ответила она.— Убьешь ты, а грех душегубства будет мой, — и вдруг ойкнула. — Ты, — продолжила, — ему уже не служишь? — Басманов служит,— ответил Корела.— И весь двор твоего отца. Продались. — А ты решил изменить ему? — криво улыбнулась Ксения. —-Ради меня? 71 ВАЛЕРИЙ КУКЛИН ИМЕНЕМ ЦАРЯ ДИМИТРИЯ