Сибирские огни, 2005, № 7

чехословацкого радио в Вашингтоне Владимир Динсбир. После 1968 года он ушел из журналистики перебивался разными заработками, одно время был даже кочегаром в котельной. Через несколько дней после его назначения всех советских корреспон- дентов, аккредитованных в Праге, вызвали в отдел печати МИД. Представитель МИД в очень жестком тоне высказал свое недовольство освещением в советской прессе событий в Чехословакии. По его мнению все они подавались только в негативном плане. Мы молча выслушали длинную речь, потом я сказал, что каждый корреспон­ дент имеет право на свое видение событий и собственное мнение. В этом и заключа­ ется свобода слова, за которую боролась как советская, так и чехословацкая печать. И не следует обижаться, если мнение журналиста иногда не совпадает с официаль­ ной точкой зрения. После этого разговор стал мягче, нам даже предложили по чашке кофе, но пить его не хотелось. Мы поняли, что отношение к нашей стране со стороны чехословацких властей резко изменилось. Вскоре начался вывод из Чехословакии наших войск. Могущественнейшая еще совсем недавно мировая система социализма разваливалась на глазах. Чехословакия, за освобождение которой положили свои жизни сотни тысяч со­ ветских солдат, была отдана без единого выстрела, в Польше пришла к власти «Соли­ дарность», в Румынии шла настоящая гражданская война. Чехословацкое телевиде­ ние ежедневно показывало шахтерские марши, стрельбу на улицах Бухареста, уби­ тых и раненых мирных жителей, рассказывало о бегстве Чаушеску. Наконец, прервав передачи, объявило: — Главный преступник Румынии Николае Чаушеску пойман вместе с женой. На следующий день показали суд над ним, проходивший в какой-то деревенс­ кой избе. Чаушеску был в помятом зимнем пальто, без шапки, с растрепанными волосами, молчалив и растерян. Он выглядел очень измученным. Такой же выгля­ дела и его жена. По всей видимости перед этим они несколько суток не спали. Ни судей, ни государственных обвинителей, ни адвокатов в комнате не было. За дере­ вянным столом напротив четы Чаушеску сидели двое мужчин. Они задали ему два или три вопроса, причем так невнятно, что разобрать их было невозможно. Чау­ шеску долго молчал, потом выдавил из себя несколько слов. После этого его и жену вывели во двор, поставили к беленой известью кирпичной стене и расстреля­ ли. Николае Чаушеску упал на землю, уткнувшись лицом в сухую траву и неловко подвернув под себя руку. Рядом с ним упала его жена. Чехословацкое телевидение показывало эти кадры несколько дней подряд. Очевидно, для устрашения бывших руководителей компартии. На меня кадры расстрела Чаушеску произвели жуткое впечатление. Из всех бывших социалистических стран Европы сторонники социализма оста­ лись у власти только в ГДР. Но все понимали, что дни их сочтены. В апреле рухнула берлинская стена. Тысячи людей из Западного и Восточного Берлина одновременно начали разбивать ее кувалдами, крошить ломами, затем подогнали автокраны и буль­ дозеры. Мы с женой побывали в эти дни в Берлине. Через несколько дней после ликвида­ ции пропускных пунктов между двумя частями города восточные берлинцы стали жаловаться на западных из-за того, что те скупали все продовольствие. Колбаса и хлеб в Восточном Берлине стоили в два раза дешевле, чем в Западном. То же самое произошло и в приграничных городах Чехословакии. Их опустошали не только за­ падные немцы, но и австрийцы. Западные немцы не верили восточным, когда те рассказывали им, сколько платят за квартиру, лекарства, детский сад, учебу в инсти­ туте. Им все казалось, что это ничто иное, как коммунистическая пропаганда. Я понимал, что присутствую при гибели великой социалистической цивилизации, обо­ лганной и дискредитированной не империалистической пропагандой, а собствен­ ными диссидентами и хорошо подготовленной пятой колонной, и с тревогой думал о том, что ждет меня дома. Никаких сомнений в том, что в ближайшие месяцы социализм рухнет и у нас, уже не было. Надо было быстрее уезжать из Чехослова­ кии, чтобы успеть устроить свой быт у себя на родине. Через несколько дней после поездки в Берлин мне позвонил Аверченко и спро­ сил, куда бы я хотел возвратиться. Он имел в виду город. Я не задумываясь назвал Барнаул. — Почему Барнаул? — удивился Аверченко. Он, наверное, думал, что я попрошу оставить меня в Москве. Но я сказал. — В Барнауле у меня похоронена мать, там доживает свой век мой отец, живет сестра с дочкой. Да и у жены вся родня на Алтае. Аверченко немного помолчал, потом ответил: