Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ -J ltiy , ШКОЛА ЛЮБВИ Вернулись мы в общагу, когда все уже были на занятиях. После бессонной хмель­ ной ночи, после тряски в электричке, после часового выстаивания на холоде возле военкомата, проглотившего Тихона, мы должны были бы упасть пластом. Да мы и упали. Вместе. На узкую студенческую постель. Елена стала моей, не дожидаясь от меня ни клятв, ни обещаний, ни даже призна­ ний в любви. Теперь думаю: она просто не хотела, чтобы я лгал. Первое наше соитие — бережное, робкое еще и неловкое, постепенно вдыхало в нас утраченные за ночь силы, разжигая, сводя с ума, смазывая к черту всякое понятие о течении времени... Очнулись мы, когда мимо двери с топотом пронесся первый табунок вернув­ шихся с занятий сокурсников. Девчонки прибежали с лекций, едва успели мы одеть­ ся и застелить кровать. Но по нашим разгоряченным лицам они все поняли. Нам было все равно. Вечером, лежа в своей кровати, я думал: «Ну, вот и добился... Мужчина. Му­ жик!.. Рад?.. Черт тебя поймет!..» А утром, сразу после первой лекции, уговорил Елену вернуться в общагу. Чтобы все повторилось. Счастье наше, что повторений было мало, а новизны с каждым разом все больше. Диву даюсь, как не завалили мы ту сессию, ведь столько лекций пропустили! Наверстывали самоподготовкой в библиотеке, устраивались всегда в дальнем углу, под раскидистой пыльной пальмой, там можно было и поцеловаться украдкой, но этим не злоупотребляли, до изнеможения вникая в суть формул и мудреных опреде­ лений, пока не роняли на стол тяжелые грешные головы. Изнуряли себя не столько ради отметок, сколько ради возобновления утренних свиданий. Неутолимость наша граничила с помешательством. Натали резонно крутила пальцем у виска. А мы все более и более отдалялись от одногруппников, будто окру­ жали себя невидимым коконом: мы вместе, никто нам больше не нужен!.. Провожая меня на зимние каникулы, Елена ни о чем не просила: будь что будет. А я уже и не жаждал встречи с белокурой землячкой моей, от которой за последние месяцы не получил ни одного письма. И все же задело меня за живое, когда, едва приехав, узнал от зыряновских приятелей, что Ромашку мою «закадрил один тут». Позвонил: «Хоть и не встречала ты меня — к тебе иду». Но дома ее не застал. Мать-толстуха глядела виновато. Не знала, куда меня посадить, все чаем напоить порывалась, приговаривая: «Да она за тетрадкой к подружке... Вернется вот-вот!..» А потом, глаза отводя, попросила: «Ты посиди, Костя, подожди... Мне тут ненадолго отлучиться надо...» Лучше бы мне уйти, но я остался. Один в чужой пустой квартире: батя Ромашки в ночную работал. Добродушной толстухи не было долго, тягостными показались мне эти полчаса. Много успел передумать. И квартира-то показалась мне вдруг чуждо-обывательской: вон даже комод и фарфоровые слоники на нем!.. И понял — отдалились мы с Ромашкой друг от друга, безнадежно отдалились... Мать Ромашки, румяная с мороза, как знаменитый алма-атинский апорт, с за­ индевевшими волосами из-под шали, сказала мне с порога как-то бесцветно: — Ладно, собирайся, Костя. Недалеко тут, на Бухтарминской... Уже шагая с грузной теткой в морозной темени к частной одноэтажной застрой­ ке, я туго сообразил, что отлучалась-то она как раз на Бухтарминскую, за дочерью. Я бы, может, развернулся и ушел, но уж больно жалостливо она повизгивала в унисон визгам снега под ее пимами: — Утрясется все, перемелется... Мы вот со своим, пока не сошлись, столько нервов друг дружке извели, ужас!.. И все-таки хотелось увидеть Ромашку. Пусть хоть что-то прояснится, наконец. — Не уходи, я мигом... — сказала толстуха возле избы с почти утопшими в сугробах окнами и, протиснувшись в калитку, не по комплекции живо засеменила к двери. Вскоре вернулась. 84