Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ « а ШКОЛА ЛЮБВИ — Уж не позорилась бы, не вставала! — замахал он на нее короткими руками. — Стыдоба!.. Ведь не крещеная же... — Не крещеная... — негромко в тиши большой химической аудитории подтвер­ дила Ленка. — Но верю, что поможет... -—Крестик?! — на визг сорвался голос декана. А голос Ленки, напротив, окреп: — Бог. Остепененный матерый материалист глянул на нее с жалостью и насмешкой, как на выпавшего из Средневековья убогого разумом алхимика. Розовато-плешивой головой помотал: — Училась бы хуже — выгнал бы, ей-богу! И покраснел еще больше. А Ленка — нет. С той поры я и стал ее мысленно называть Еленой. Впрочем, часто думать о ней у меня не было особых причин. Мысли мои были заняты той блондинкой, оставшейся в родном городке, от которой стали, наконец, приходить нежные, простодушно-наивные (не с первой строки даже, а уже с конвер­ та, на тыльной стороне которого выводила она печатными буквами, крест-накрест, что-нибудь вроде «Лети с приветом — вернись с ответом!»), во многом повторяю­ щие друг дружку письма. Но для меня они были дороже самых задушевных поэти­ ческих строк. Еле каникул дождался. Встретились, наконец! Неистово целовались в заиндевелых подъездах. Руки мои уже дерзко и жадно бродили в распахе ее шубейки, и в стылой мгле я ласково называл свою белокурую подругу летним именем Ромашка... Лихорадочные и жаркие желания мои простирались все дальше. Но встретиться нам у меня дома не было никакой возможности: всегда в квартире больная мама, переведенная на инвалидность после не очень успешной операции по удалению опухоли мозга. А в доме Ромашки почти дошли мы однажды до вожделенной близо­ сти, да были застуканы ее внезапно вернувшимся бдительным родителем. Ах, как загораживал я тогда от родного отца его полураздетую дочку!.. После этого эпизода пару дней мы не встречались: на подругу был наложен «домашний арест», мне же приходить туда было неловко. А когда встретились уже на излете коротких моих каникул, Ромашка взмолилась со слезами: «Ну, потерпи до лета, миленький! Все у нас будет, потерпи!..» Легко сказать— «до лета». А в северном морозном Томске зима и вовсе кажет­ ся бесконечной... Легко сказать— «потерпи». А на нашем факультете парней впяте­ ро меньше, чем девчат. И такие химульки встречаются... Но я терпел. Чтобы не сорваться, на танцах почти не появлялся. Перестал ходить на танцы и Иванов. Сперва объяснял это тем, что Елене надо усиленно заниматься— собралась вытянуть на повышенную стипендию, а без Ленки, дескать, танцы ему до фонаря. Но потом всем стало ясно, что меж ними кошка пробежала. Это в Ильинке Иванов, при всех противоположностях натуры, был Елене парой, а в Томске скоро выяснилось, что этот ласковый телок ленив и туповат. Едва на троечки вытягивал, и то с пересдачами. Ленка взялась его было натаскивать, потом сдалась. Книг Иванов почти не читал, разве что про милицию и шпионов, зато жутко уважал футбол и анекдоты. К спорту Елена была равнодушна, а анекдоты порой просто не понимала: почему надо смеяться, когда человек обманут, когда ему плохо или больно?.. Короче, дошло до полного разлада. Вся наша группа была на стороне Иванова, так немилосердно брошенного Лен- кой-зубрилкой. Он не скрывал своей тоски-кручины, даже голубые глаза посерели, все чаще заволакивались сырым туманом. Я почему-то поведением Елены не возмущался. Но Иванову сочувствовал. Не­ редко вечером, в пору танцев, мы оставались с ним в комнате вдвоем: я читал книгу, 72