Сибирские огни, 2005, № 1

АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ ЭДш ШКОЛА ЛЮБВИ Уж так я устроен: всегда сильней влечет меня то, что, казалось бы, недо­ стижимо. Новая жена поначалу любила стихи мои куда больше, чем меня самого. Да, и при моих появлениях взгляд ее светился чуть ли не детской радостью, но совсем по- иному сияли ее небесного цвета глаза, когда она слушала мои стихи: могучим тай­ ным жаром, пока не смеющим вырваться наружу, порождено было это сияние. Вот и решил я помочь ему вырваться... В то время я как раз завершал свою первую трагедию— «Медею». (Теперь-то она точно станет единственной, последней!.. Если, конечно, не считать трагедию моей жизни...) Испытав после измены первой жены нечто вроде ревности, я, благо­ даря своему неуемному воображению и способности к перевоплощению, верней, к вживанию в иную натуру, в чужую судьбу, сумел, кажется, передать в «Медее» весь накал страстей, а отточенное на «Любовных элегиях» мастерство — хвала Аполло­ ну! — не изменило мне и на этот раз. Я чувствовал себя чуть ли не триумфатором, видя, как юная жена принимает мои строки, полнился уверенностью, что «Медея» не только вернет мне славу, размытую гадкими слушками, но и преумножит ее, заткнутся, наконец, те, кто хулит меня за легкомысленность... Я ликовал!.. Но и ревновал жену — по-настоящему уже! — к моим же стихам. Доведя ее читкой своей почти до исступления, я вдруг отшвыривал вощеные таблички или свитки, будто были они всего лишь складскими либо риторскими запи­ сями, сграбастывал жену, тащил ее к ложу и пытался высечь хоть искру плотской страсти из прохладно-ласковой покорности. Она позволяла мне делать с собой что угодно, с первой же ночи не испытывала ни малейшей застенчивости передо мной, старалась всегда угодить, познав мою тягу к разнообразию, радовалась, в ладошки хлопала, доставив мне удовольствие, а когда я спрашивал: «Тебе-то хорошо, сладко?»— слишком уж усердно кивала головой, и видел я, понимал, что эта наша крайняя близость не более мила ей, чем, к примеру, общение со мной за обедом, когда подкидывает она мне самые лакомые кусочки, и уж куда менее радостна, чем близость за чтением стихов. Такая безответность жены все более разжигала мою страсть. Вот тогда я был близок к тому, чтобы полюбить по-настоящему; но не полюбил, а только азартно вознамерился во что бы то ни стало обучить ее науке любви. О, боги всемогущие, как часто мы, смертные, учим других тому, о чем сами не имеем ни малейшего представления!.. Чем менее удавалось мне преподать жене «науку любви», тем более разжига­ лась моя страсть. До того дошло, что при крайней близости нашей стал я испытывать вдохновение не меньшее, чем при сочинении стихов на берегу Тибра, под статуей Приапа, а однажды даже взмолился вслух привычным для меня сочетанием гекза­ метра и пентаметра: Пусть до мозга костей разымающий трепет Венеры Женское тело пронзит и отзовется в мужском; Пусть не смолкают ни сладостный стон, ни ласкающий ропот: Нежным и грубым словам равное место в любви. Эта рожденная страстью и ревностью мольба на грани отчаяния свершила в ту ночь чудо: «разымающий трепет Венеры» пронзил вдруг точеное тело моей жены. Вскрикнув счастливо и пронзительно, она лишилась чувств. Я испугался не на шут­ ку, тормошил ее, смачивал виски виноградным уксусом, хотел уж было кликнуть слуг, но жена очнулась. — Что это было со мной, что?.. — едва шевеля пересохшими губами, спроси­ ла она. — Ты постигла науку любви, — ответил я, себе еще не веря. — Еще хочу постигать! — жарким шепотом воскликнула моя прелестница. Вот с той-то поры я и забросил уже почти завершенную «Медею», как раз тогда начал сочинять принесшую мне лишь горе «Науку любви», многие строки из кото­ рой родились на смятом ложе сладострастия.