Сибирские огни, 2005, № 1

ВАСИЛИЙ ДВОРЦОВ № | РОССИЯ И ЧЕЧНЯ: ЛИЧНОСТЬ И ТЕЙП Бред. В русском языке нет адекватного перевода даже для знаменитого немец­ кого «untermensch», наше «нелюди» — это совсем другое. Где у писавших о Кавказе Пушкина, Лермонтова, Толстого можно найти хотя бы тень от чувства превосход­ ства «белого человека» над «мятущимися дикарями»? Мы же русские, чем нам возноситься над другими? Разве что этими самыми Пушкиным, Лермонтовым и Толстым. И за двести пятьдесят лет здесь, кроме доброй воли самих осетин, по при­ нуждению никто православия не принимал. Ибо не было такого принуждения. А было: защита православной Иверии и спасение христианской Армении. И еще было: как только персы и турки смирились со своими потерями, немедленно появилось зудящее желание как-нибудь бы да забыть про Россию — у православной Грузии и христианской Армении. Эх.... Главный вопрос европейской христианской цивилизации — это вопрос о лич­ ности. Только у последователей Христа есть реализованная во плоти идеальная Лич­ ность Богочеловека, только перед нами поставлена задача осознать Ее и перестроить себя в подражание Ей. «Аз есмь истина», — свидетельствует о себе Иисус, и наша обязанность разгадать, уразуметь, что такое человек истинный. Личность — центр этого мира. Но христианская мысль православия и католицизма по-разному ищет понима­ ние устроения человека, поэтому в истории европейской цивилизации осуществи­ лись два подхода к социальному устройству: общественный договор на западе и соборность на востоке. Западная мысль искала понимания Бога от антропологичес­ ких моделей, а Восточная шла к пониманию человека от боговидения, отсюда запад­ ные понятия личности-«персоны» не тождественны восточному понятию личнос- ти-«ипостаси». Греко-римская традиция оставила в наследство католицизму понятие «persona» — социальная маска: в античности первые театральные представления были связаны с погребальными мистериями, где надевание маски означало вызывание умершего с помощью этрусского бога смерти Persu (маска — душа усопшего). Именно такое представление о личности, как о социальной роли или функции человека, и разраба­ тывали западные христианские мыслители — дойдя до формулы Фомы Аквинского «persona est relatio». Это близкое к понятию «кармы» воззрение и обуславливает принципиальную возможность «просчитывать» социальную значимость того или иного человека. Согласно же восточной святоотеческой трактовке, изначально сотворенный человек — совершенная физическая, душевная и духовная личность, как Триипос- тасный Бог, по. образу которого он и сотворен. Преподобный Нил Синаит даже гово­ рил, что совершенный монах «всякого человека почитает как бы богом после Бога». Но реального, исторического человека следует рассматривать как отпадшее от Бога существо с испорченной природой, и восстановление образа и подобия Божия в человеке — и есть восстановление его личности, «обоженье» природы, возможное благодатию Божией. (Эта идея замечательным образом сохранилась и унаследовалась даже атеисти­ ческой советской психологией. А. Н. Леонтьев определял личность как «субъект деятельности»: «Личность не есть целостность, обусловленная генотипически: лич­ ностью не родятся, личностью становятся...»). Но при всех разногласиях христианский мир и Запада и Востока не мыслил и не мыслит никакого простого или сложного государственного устройства, которое не опиралось бы на свою главную, неизменную единицу — личность. «В центре все­ ленной бьется сердце человека», — утверждал богослов Владимир Лосский, а фило­ соф Николай Бердяев емко определял: «Личность есть универсум в индивидуально неповторимой форме. Она есть соединение универсально-бесконечного и индиви­ дуально-особого». Именно такое понимание бесценности жизни каждого человека сделало европейскую цивилизацию в культурном плане светильником для осталь­ ных народов, а в научно-техническом — образцом к подражанию. И еще. От учения Платона (у которого даже идеи являются живыми конкретны­ ми личностями), через Аристотеля, Плотина, от отцов церкви и мыслителей средне­ вековья, через философию Фихте, Шеллинга и Гегеля, Хомякова и Тихомирова, оп­ ределение личности невозможно вне нравственности. У Соловьева нравственность вообще основа самосознания: «Основные чувства стыда, жалости и благоговения исчерпывают область возможных нравственных отношений человека к тому, что ниже его, что равно ему и что выше его. Господство над материальной чувственно­