Сибирские огни, 2005, № 1

Если долго ходишь по Ташкенту, То, с людьми вступая в разговор, Помни хорошо свою легенду: На слове поймают, если вор. Ибо нету лишнего на свете: Все сгодится дворнику в костер. Дым костра, как сумрак лихолетья, крылья надо мною распростер. ЛЕВИАФАН Я спросил, отчего плакучи ресницы ветел, Если вечер по всей длине горизонта светел. И хотя время шло, но все-таки было немо Насчет факта, что потемнело в глазах у неба. Помню, брови заката были весьма лукавы, А тропинка, петляя, давай подставлять ухабы Да сплетенья корней золотоствольных сосен И заманивать ежевикою глубже в осень. Тогда ворон изрек короткое наставленье В адрес уток, пересекавших его владенья, Что в округе вполне возможны дожди и грозы, На которые повлияют мечты и грезы Домоседов и девственниц. Дальше— довольно смутно. Человеку лишь на мгновенье бывает чудно. В самом деле, погода резко меняет облик, Если к ней относился чей-то гортанный окрик. Когда надобность в сообщеньях такого рода— С той же легкостью, как листва расстается с древом— Отпадет, то наступит истинная свобода Для того, кто смотрелся из зеркала под нагревом. А тому, кто питался диким нагорным медом И сушеною саранчой, делая с каждым годом Успехи в тригонометрии, жил в пещере Кумрана, смиряя плоть, отопрутся двери В одно место, куда не въехать и на верблюде. И поклонятся даже звери, не то что люди. Почему бы и нет? Действительно, почему бы Не разомкнуть потрескавшиеся губы В жажде дождя, в предвосхищенье ветра Со Средиземноморья, чьи разрывая недра, Всплывает Левиафан, как подводная лодка, страшный. И замерли тридцать три, готовые к рукопашной. 159