Сибирская горница, 2001, № 2

ниями, где мощная художественная образ­ ность неизменно подкреплялась аналогия­ ми, тонким жестом руки, доброй Сашиной улыбкой. Слушать эту нарядную глубокую русскую речь было одно удовольствие и ле- чеба. Этот человек со станции Сиэтл (ст. Сея­ тель) — как он в шутку себя называл, был за­ мечательным сеятелем, и его добрые семена всегда давали всходы в душе собеседника. Он был как бы всегда одного молодого возраста со всеми, и это свойство его удиви­ тельной души давало ему возможность бьггь равным со всеми, объединять всех на благое, а самому, как мальчишке, до последних дней писать стихи на ходу, на бегу, в академгород- ковской электричке, на почтамте, в коридо­ рах губернского предводительства, в завью­ женном «газике», возвращающемся из глубин­ ки, при сгустившихся сумерках вдорогой его сердцу «Пэрнице*, где зачастую засиживалось его «полночное издательство». Культ личнос­ ти его был всегда высок, ибо все, что он делал, было свежо, красиво, сильно. Может бьггь, по­ этому в его поэзии есть необыкновенное ка­ чество, которое просто потрясает, когда вдруг делаешь это открытие: собранная воедино из всех его книг, она начинает жить как огром­ ная цветущая степь, как вселенная, где живут те самые русские люди, которые во второй его вселенной — скифской «Маадай-Каре* — возвращаются на свою прародину, в Сибирь... Н икакая работа не казалась ему ни грязной, ни тяжелой, начиная с пастушества, сту­ денчества, флотской службы — до его по­ следнего высокого служения в «Горнице* и на посту председателя областной органи­ зации Союза писателей, которую он воз­ главил в дни нестроений и шел туда не во- лодеть и княжить, а с первых же дней вое­ вать за само существование одной из ста­ рейших и крупнейших писательских орга­ низаций России. Он часто принимал удары судьбы на себя, но, заметив в других коле­ бание, стремительно приближался и с яс­ ной твердостью выводил на сухопутную дорогу, ибо имел на это право как человек, соблюдавший в душе своей русский поря­ док и безукоризненную чистоту в платье, в словах и поступках. Быстротечно, быстробегуще земное время, но оно нам дается для того, чтобы приобрести на него вечность. В этом — ис­ тинная глубина времени. Будем помнить Календарь Сашиной жиз­ ни, весь годовой круг Сашиных радостей и печалей, будем помнить, что встарину кален­ дами называли долговые книги, по которым надо было платить проценты, и Александр Иванович всегда считал себя должником сво­ ей малой родины, должником отцовского ржаного поля, должником материнской свет­ лой любви, должником Матушки-ржи. Но и для нас Сашины календы — своеобразная «долговая книга», напоминание нам о долгах наших — долге памяти о светлом Сашином сердце. И пусть всегда напоминает об этом, как теплая человеческая ладонь, его «Матуш­ ка-рожь* — первая Сашина книга без авто­ графа... Его последний урожай... Солнце ясное, звезды светлые, небо чис­ тое, море тихое, поля золотые — все вы стои­ те тихо и смирно, во все дни, во все часы, в нощи и полунощи. И как студенец льет свои воды в этой тишине, так и читательская душа пусть омывается чистой купелью, чистой иорданью Сашиных стихов, вылившихся из разорванного сердца поэта. „Ой, как резали быка, а пока думали, Были полными бока и рога дугами. Как зарезали быка — снег теплее мака... С полотенцем в руках заплакала мама.