Рассказ «Счастливая» мы перепечатываем из первой книги В. С. Лямкина «Смех ветра». Автор — бывший редактор районки. Если кто-то заинтересуется его творчеством, обратитесь в редакцию нашей газеты, мы поможем в приобретении этой книги. Есть — вместе и нет — пополам. Этого житейскою правила, вероятно, не раз выручавшего людей из беды, тетя Анна, старшая сестра матери, придерживалась всегда. Ее однокомнатная изба стояла у подножия невысокого холма, на краю деревни. Над двускатной замшелой крышей возвышалась кирпичная труба, увенчанная бездонной корчагой. Два окна с побеленными наличниками приветливо глядели на улицу. Склон холма был источен оврагами, и между ними петляла дорога, ведущая по полям и перелескам в районный центр. Зимой накатанная санями и припорошенная снегом дорога таила коварные неожиданности для проезжих, особенно для чужедеревенских. Удерживая лошадь натянутыми вожжами, путник ослаблял их перед самой деревней, чтобы въехать в улицу рысью,— тотчас платился за свою беспечность. Лошадь, обнаружив перед собой обрыв, прыгала в сторону. Сани раскатывались, ударялись боком о «бровку» (земляное ограждение оврага),— и седок кубарем летел под яр, иногда в снегу теряя шапку и варежки. На дорогу выбирался, утопая в сугробах, и был рад, если испуганная лошадь не убежала, а, всхрапывая, стояла как раз напротив избы с двумя окнами. Удрученный ездок вытряхивал из рукавов одежды и валенок снег и неуверенно стучался в дверь, надеясь обогреться и привести себя в порядок. Тетя Анна, смуглолицая, черноглазая, встречала нечаянного гостя приветливо: приглашала к столу. Сын тети Анны, мой двоюродный брат Мишка, живо одевался и бежал выпрягать коня. Дорожные происшествия у околицы являлись одной из причин многочисленных знакомств тети Анны. И поскольку в обиходе у нее была неотразимая фраза: «Ночлег с собой не возят», то путник, очутившись волею судеб ее гостем, останавливался и на ночь. В избе тети Анны всегда было многолюдно. И уже совсем стало тесно,' когда к ней на житье приехала с тремя детьми младшая сестра Клавдия. Муж тети Клавдии погиб на фронте, и она скиталась где-то на юге. («В Бельгачах на белых калачах»,— говорила она.). В родные места вернулась с едва живыми ребятишками: золотушными и рахитическими. Особенно изуродован постоянным недоеданием был младший сын Володька. Ножки у него болтались, как тряпичные, живот раздуло, словно футбольный мяч. Тетя Анна осмотрела Во- лодьку. — Ничего,— заявила оптимистично: — Его из брюха выбросит! Утром и вечером она досыта поила племянника парным молоком. Живот у него стал опадать, ноги задвигались, налились силой. Володька- пошел. В людной избе тети Анны постоянно что-нибудь происходило. Приехавшие и пришедшие рассказывали об интересных событиях. Тетя Анна умела всех слушать и в то же время заниматься своими делами. А их у нее было не перечесть. Она умела вязать «тонкие» и «толстые» варежки, починять одежду и валенки, выращивать скотину, готовить лекарства из трав, лечить от испуга и дурного глаза... Это были ее дневные дела. А по ночам она топила печи-голландки в школе и сторожила. В свободное от школьных занятий время, предвкушая услышать или увидеть что-нибудь занимательное, я накидывал на плечи фуфайку, насквозь продуваемую в тех местах, из которых мой отец вынул вату на пыжи в бердану, и мчался к тете Анне. Я распахивал дверь ее избы и останавливался у порога: на полу, на лавочках стояло и сидело столько людей, что, казалось, ступить было некуда. — Проходи, проходи!— Тетя Анна выступала к двери и, обхватив меня за плечи, впихивала в избу.— В тесноте, да не в обиде.— Она — по-озорному оглядывала ораву ребятишек, подмигивала взрослым:— Моя стопка приветлива, как Добров Степка... Мука есть — значит, пышки будем печь. Р а зд ав ал с я разноголосый смех. А тетя Анна продолжала: — О пышках — для красного словца, чтоб приветить молодца. Для милого племянника испеку я пряничка. Она доставала из настенного шкафа миску с мукой. — Маловато на пряники... Но ничего. Испечем мы пиро- женики — без творога вареники. Ее прибаутки начинали отдавать побаской о кузнеце-не- умехе, который, принявшись ковать топор, сковал «пшик». Все ждут: что же в конце концов придумает хозяйка? А она с напускной растерянностью смотрит на муку, ссыпанную на стол. И вдруг, двумя движениями засучив рукава кофты, принимается за дело. В руках у нее все так и кипит: вот она веселыш- ком взбивает тесто, вот уже наминает его, вот уже раскатывает скалкой, напевая: «Поскакушки на воде, Чибрики на сале^..». Слова ее заглушаются хохотом. Теперь уже никто не может сообразить, какое кушанье приготовит хозяйка: пироженики, чибрики, поскакушки? Кто-нибудь из взрослых, восхищаясь тетей Анной, говорил: — Веселая ты, Аннушка! — Не веселые бы были, так войну бы не сломили!— отзывалась она, давая понять, что не только ей свойственно не унывать, если даже и трудно. Она ловко орудовала кочергой у печи, и вот уже противень въезжал на пышущий жаром под. Вскоре изба наполнялась вкусным запахом пекущегося хлеба. Выждав немного, тетя Анна подхватывала раскалившийся противень тряпкой-горшевиком и ссыпала на стол, густо облепленный ребятней, малюсенькие лепешки в форме ромбиков. Приговаривала быстро: — Чем богаты — тем и рады! Скороговорка сливала фразу в одно слово: чембогатытеми- рады. Получалось как бы еще одно н а зв ан и е к уш ан ь я . Взрослые тянулись за лепешками через головы ребятишек: — Ну-ка, что там у тебя за чембогаты?.. Сколько мне помнится, тетя Анна всегда заботилась о других, помогала им, и если не хватало сил, огорчалась. В военные годы она держала корову. Сено заготавливала на лесных полянах. Когда лето бывало дождливое, траву приходилось сушить на ветвях и кольях. Сено вывозила тетя Анна на корове. А если скотина цедужила, впрягалась в тележку сама, привлекая в помощники сына Мишку. Добытое тяжким трудом молоко она щедро раздавала соседям, подчас опрастывала подойник, не успев занести в избу. Мой отец, осуждая излишнюю щедрость тети Анны, укорял ее: — Простота — хуже воровства. — Ты, Семен Васильевич, понятней выражайся,— просила тетя Анна, видимо, готовясь дать отпор такому суждению. — Куда понятней,— говорил о тец .— Молоко Загоскиным отдала, а свое дите голодом. И в избе у тебя шаром покати. — Зато когда переезжать, легко собираться будет: голому — только подпоясаться. И тетя Анна смеялась, сверкая крупными белыми зубами. Мишку она воспитывала в духе родства со всеми людьми и радовалась, что у него было много друзей, для которых он не жалел ни своих санок, ни лыж. По характеру Мишка был тихим и послушным. Лишь однажды, оставшись без завтрака и обеда, он с раздражением спросил у матери: — Почему ты чужих пацанов поишь молоком, а меня обделяешь? — Ты Загоскиным ребятам пожалел молока?— спокойно уточнила тетя Анна. — Хотя бы им!— запальчиво ответил Мишка. А чем они хуже тебя?— внимательно глядя в глаза сыну, спросила тетя Анна.— Ты вчера пил молоко, а они два дня не пивали. Неужели тебе их не жалко? — Пусть свою корову заводят!— упорствовал Мишка.— А на чужой каравай рот не разевай! — А, вот откуда дым?— догадалась тетя Анна.— Это ты про каравай-то от дяди Семена услыхал?— Она осуждающе покачала головой.— Нету никакого чужого каравая! А кто весь каравай съест, тот сам чужой. Тетя Анна ласково взяла Мишку за руку. — Неужели ты, сынок, если бы тебе счастье выпало на целый каравай, стал бы крадучись от людей есть? Увидев, что Мишка смутился, она подвела итог: — Ты подумай перед тем, как сказать-то! После этого Мишка никогда не заводил с матерью опрометчивых разговоров, даже тогда, когда, окончив семилетку, пошел работать в лесхозовскую столярку. Деньги, до копейки, он отдавал матери, и та распоряжалась ими по своему усмотрению, то есть отдавала «в долг без отдачи», покупала гостинцы соседским ребятишкам — тем, кто, по ее мнению, нуждался в помощи. Мишкины сверстники, нарядившись пестро (рубахи «в петухах») ходили на танцы в клуб, курили «Прибой», «Яву», а когда выпивали, в открытую смеялись над Мишкой: — Не куришь, не пьешь — от тебя бабой пахнет! Чтобы впредь избавиться от насмешек, Мишка купил пачку махорки, в отсутствие матери залез на полати и, неумело свернув цигарку, закурил. Неистовый кашель потряс его при первой же попытке затянуться. Ребятишки, игравшие на полу, в недоумении уставились на полати. По потолку клубился дым. Мишка показал ребятишкам чадящую самокрутку, сдерживая кашель, проговорил: — Крепка-а-я! Только змей травить. Внезапно пришла тетя Анна. — Ну-ка подавай сюда папиросу!.. Какую оглоблину завернул! Она растрясла махорку по полу и заставила красного от стыда Мишку подметать. Табачная пыль лезла ему в нос — в дополнение к своему позору он начихался досыта... У тети Анны было неколебимое убеждение: она — самая счастливая из шести своих сестер. Она никак не определяла и не объясняла свое счастливое пребывание на земле, никогда не пускалась в рассуждения на этот счет, никого не призывала жить на ее манер,— она всегда радовалась, если ей удавалось в полную меру выразить главное свойство души на деле: помочь кому-то. И так как от помощи почти никто не отказывался, тетя Анна блаженствовала. — Она сердцем счастливая,— говорили о ней.— Для нее и худо добром оборачивается. И действительно, ей везло. Однажды, когда после проливного дождя дорога раскисла и ослизла, в гору, мимо тети Аниной «стопки», по обыкновению битком набитой ребятишками, полез грузовик. — Федя Заболотный на своем «захарке» бревна в район повез,— выглянув в окно, оповестила тетя Анна.— Только взды- мется ли?.. Разве что только колеса цепями обмотал. Дошлый... Лешак! Она продолжала рассуждать о лихом шоферском характере Феди Заболотного, прозванного Лешаком, как вдруг страшный удар в стену повалил всех на пол. Ветхая «стопка», треща углами и косяками, проехала несколько метров. Дверь распахнулась, и из нее, визжа, сыпанули ребятишки. Некоторые летели по воздуху: боясь обвала, тетя Анна выбрасывала их, Сама она выбежала последней и увидела, что прясло проломлено, а в подвале, провалившись задними колесами и сдвинув избу кузовом, засел «захарка» Феди-Лешака. Федя с побелевшим дергающимся лицом чумным взглядом окидывал орущих в зарослях картошки пацанов. Один их них, каким-то образом очутившись в корчаге, слетевшей с трубы, вопил, как сирена. Увидев тетю Анну, без платка, с всклокоченными волосами, Федя бросился к кабине грузовика, трясущимися руками схватил веревку и кинулся в гору, всем видом показывая, что по такому случаю готов повеситься на первой березе. — Федя, вернись!— закричала тетя Анна.— Все живы... Вернись,поставь избу на место! Конкретное предложение, без стонов, без угроз, заставило Федю опомниться. Уже на второй день он созвал своих четверых братьев на помощь, и они, заменив рассыпавшиеся бревна новыми, водрузили избу на прежнее место. — Другая меня в тюрьму упекла бы,— сказал Федя тете Анне при «въездинах» в обновленную избу.— А ты смилостивилась: от петли меня отвела. Слово у тебя, Аннушка, теплое, сильное: я как услышал, так и обмяк. Федя не преувеличивал насчет силы тети Аниного слова. Умение наговором «ладить» испуганных младенцев, «пользовать» эпилептиков сделало тетю Анну знаменитой в целой округе. Доброе действие ее слова я испытал на себе. Приметив как-то на моих руках бородавки, она сказала: — Ничего! Это не беда. Са- дись-ка, я тебе их сживу. — Кислотой, наверно?— предположил я. — Я слово знаю. Из любопытства я согласился. Сел на табурет и стал наблюдать за тетей Анной. Она выдернула нитку из шали и, глядя смоляными приницательными глазами мне в глаза, скрутила из нитки жгутик. — Если хочешь, поглаживай их,— посоветовала, коснувшись моих бородавок. От ее прикосновения озноб охватил меня. Домой я ушел, чувствуя досаду и ругая себя за то, что поддался уговору лечиться «колдовством». Проснувшись назавтра, я первым делом удостоверился: целы ли бородавки? Целы! Вот они — я потрогал их. Вечером, ложась спать, я снова вспоминал о бородавках: «Никуда не делись!». Я погладил их. Потом я забыл о лечении у тети Анны, но у меня прижилась стойкая привычка поглаживать на пальцах шершавые бугорки. Бессознательно массажируя их, я не заметил, как они уменьшились и рассосались совершенно. На это обратила мое внимание тетя Анна. — Сбежали?— спросила она нечаянно, взяв меня за руку.— Ты даже помнить не будешь, на каких пальцах они сидели. У меня, как и во время лечения, по спине прокатились льдинки. Видимо, тетя Анна обладала тайной воздействия внушением на сознание, а стало быть, на здоровье людей. Тогда для меня это было чудо. И лишь много позже я узнал, что есть и совершенствуется целая наука — лечение гипнозом. — Она знатка, она поможет,— говорили о тете Анне, если затруднялись разрешить какой- нибудь вопрос. Шли к ней, и она, опираясь на свой житейский опыт, основанный на мудрости многих людей, с которыми ей доводилось общаться, судила и рядила. Если кому-то требовалась помощь, она не могла удержаться, чтобы не отдать последний рубль или полушалок с себя. И односельчане, находясь под воздействием благородного поступка, тоже изыскивали средства помочь попавшему в беду собрату. Лишь иногда, меряя действия людей «на свой аршин», тетя Анна — ну, не то чтобы попадала впросак — испытывала некую неловкость. Помнится такое. Мой отец, добыв на охоте нескольких лисиц, отправился со шкурками в райцентр. Сдал их заготовителю и возвратился с деньгами, но без покупок. Пришла тетя Анна. Мать поставила на стол самовар и тарелку с купленными ею леденцами. — Семен Васильевич, ломпа- сейки привез?— поинтересовалась тетя Анна.— Гостинец ребятам... Отец вспыхнул (вероятно, устыдился, что, имея деньги, предстал перед семьей с пустыми руками). Мать с укором посмотрела на сестру,, давая понять, что вопрос ее неуместен. Тетя Анна тотчас поняла промашку, но, не умея прятать чувства, растерянно пробормотала, лишь усугубив свою неловкость: — А я думала: из района... Сквозь смуглоту ее лица проступил румянец. Она беспомощно улыбалась. Глаза ее смотрели недоуменно, как у ребенка. В этот момент можно было залюбоваться ею... Она была совершенно бесхитростна. Никогда, даже недомогая, не жаловалась. И умерла неожиданно . Простуди лась, помогая соседке, одинокой старухе, вытаскивать картошку из погреба, затопленного талой водой. Слегла и болела всего лишь два дня. Проститься с ней пришли стар и мал. Солнце сияло по- весеннему ярко и торжественно. Над холмом в оттаявшем у края поля воздухе, трепеща крылышками, купались жаворонки. С высоты неслись звенящие переливчатые трели. Далекие и близкие, они сливались в одну неизъяснимо печальную симфонию. В. ЛЯМКИ н. СЧАСТЛИВАЯ
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2