Сибирские огни, 2018, № 3

двигающиеся двери с обледеневшими стеклами, не зная ни остановки, ни маршрута трамвая, в котором ехал, и сквозь снегопад, метель, туман, зим- ний ледяной дождь брел в приветливую темноту, квадратно изрезанную теплыми желтыми окнами, почти счастливый оттого, что ему неизвест- но — и не будет известно еще пять, десять минут, — где он, в какой части города, на какой из его окраин, и оттого, что эти окна, и эти перечеркива- ющие их ветви, и эти звезды над крышей с круглым оконцем могли быть где угодно, в любом уголке Земли, и даже там, в далеком, недостижимом мире с консерваторией, где была она, теперь тоже недостижимая и дале- кая. Что теперь там, за стеной, кто там, спрашивал себя он. И раз уж ее там все равно не было и страха нарушить, осквернить ее мир — тоже, Сергей прикладывал ухо к стене и слушал. Никаких звуков, кроме сухого, отрывистого тиканья часов, должно быть огромных, старинных, очень тя- желых. Где сейчас ее муж? И муж ли это? И был ли вообще тот мужской голос, может быть всего лишь казавшийся за стеной? Сколько ей лет? Со спины никогда нельзя было сказать точно, а Сергей видел ее только со спины — рыжеватые волосы, развевающиеся по ветру, липнущие к черному футляру, в котором она уносила — среди прочих — их общую мелодию. Ей могло быть с равной вероятностью и шестнадцать, и двадцать шесть. Иногда по ночам укрывался с головой, пряча под одеяло старый маг- нитофон с замотанной скотчем ручкой, вставлял кассету с их музыкой, которую ему удалось записать однажды. Скрипка была почти не слышна, она едва пробивалась даже сквозь шелест ленты, но там, на границе сна, шелест ленты превращался в шум дождя за окном, отзвуки гайдновской сонаты, стертой ради их музыки, — в хаос музык далекой консерватории, где была она. Однако то, что она была в консерватории, никак не мешало ей играть за стеной, и порой они играли весь день напролет до самого вечера, пока над крышей соседнего дома, повторяя контур мелодии, не повисала Большая Медведица, и все становилось как было, и странным казалось, что между этими вечерами и вечерами до ее отъезда было что- то еще. ...Над тополями бульвара висело небо, под тяжестью облачных на- громождений спустившееся к самым крышам. Как хорошо было, пере- ставив горшки с цветами на стол, сидеть на подоконнике, смотреть сквозь стекло, запотевшее от дыхания, на мельк неясных огней, которыми пере- сыпана темнота, на свет одинокого окна напротив и думать — кто там, за тонкой мутной занавеской, чья лампа нарушает ровную предрассветную черноту? — а потом переходить на мысли о ней: вот за этой стеной она сейчас спит или так же стоит, дышит на стекло и их взгляды сейчас, может быть, встречаются на далекой зеленоватой звезде, то пронзающей облако, то вновь пропадающей в его толще.