Русские сказки Сибири и Дальнего Востока. Легендарные бытовые - 1993

это часто бывае т в сказках о шуте, а цельное , выдержанное в едином стиле от начала и до конца повествование. Цепь собы т ий увязывается в гармоничное целое образом главного действующего лица — плута Афонюшки. В данном случае это не статичный, с механическими действиями персонаж, переходящий из варианта в вариант, а полнокровный, живой, художественно полноценный образ человека-плута, подвижного, энергичного, умного и остроумного. Динамичный стиль создается за аегг наполненности текста глаголами-сказуемыми, имеющими разную семантическую и экспрессивную окраску. Это не только сказуемые, следующие плотно одно за дру^АМи обозначающие простые действия чаще всего совершенного вида, как, например, в начале сказки — пахал, нагрел, поставил, наклал, типит, догадался, сбегнул, принес, нажарил, спрятал и т . д. У сказителя много глаголов-сказуемых, побуждающих к действию, сообщающих энергию, толчок движению, например, в наказах жене-пособнице: положь, скрой, наставляй, упади, лежи, не дыши, терпи, ставай. И как бы в ответ на такой энергичный напор жена его сымат, бежит, ташишт, отворят, расклпыбат, выкимат, набрала, натаишила и т.д. Есть у Асламова и особый набор глагольных форм и фразеологических оборотов, передающих индивидуальный, весьма выразительный колорит речи сказителя: душа горит, будем гостить, попьем-погулям, до горла сыты, просвистала плеть неутулимо, поспешил скорым ходом, порснул, отдуй, вали и т.д. Разнообразны его экс­ прессивные обращения: анафъема, невежа, стерва, кудла, вельма, ребятушки, злоехидной. Д.С. Асламов как ребенок увлекался созданной им самим живой и вместе с тем художествен­ ной картиной, он представлял ее в воображении настолько живо, что сам входил в игру и участвовал в ней — сопереживал, что видно по его авторским замечаниям: "Вот дурачье-тоГ, “Ах, дурачьеГ И в конце удовлетворенно добавил: "Вот хохотать будут — читать-то! Пускай, пускай похохочутГ' (Отдельные замечания М .К. Азадовского о поэтических особенностях сказок Д С Асламова см.: ГБЛ, ф. 542, к. 39, ед. хр. 5, л. 16, 17, 22 и др.) Его талант был широким, добрым и великодушным, иногда сатиричным, особенно когда он говорил о попах и торгашах. Эго была натура истинно художественная, с развитым чувством меры и гармонии, с природной одаренностью воспринимать и передавать посредством слова все эс­ тетически приемлемое и прекрасное. М.К. Азадоаский с любовью писал о нем, когда посетил его снова в июле 1935 г.: «С т арик мой жив, живет в другой деревне... очень обрадовался, увидев меня. Ему уже 80 лет, но он еще бодр, память сохранил хорошую, и с завтрашнего дня мы с ним засядем за работу... Материальное положение старика неважное. Он ходит по миру и этим питается, поэтому мой приезд для него крупное событие. Обещал прийти рано утром, — наверно, весь вечер будет "припамнивать" сказки» [50, с. 243—244]. О сюжете см.: [77, т. 3, с. 394]. 11. Беспеча л ьный монастырь. АТ 922 (СУС 922 Беззаботный (беспечальный) монастырь). Зап. М.К. Азадовский в 1925 г. в с. Ма л ый Хобок (ныне с Саганур) Тункинского р-на БурАССР. Иш. Е.И. Сороковиков-Магай, 57 лет. [3, т. 2, № 39]. Вар.: УС, а также БФ, инв.№ 3443, п. 2, л. 208—210; [105, № 16]. О сказочнике и его творчестве см.: [7, с. 80—113 ( = [5, с. VII—XXXII]); 39, с. 7—29; 150, с. 3—74; 123; 71; 133, с. 42—45, 6 2 -6 3 ] . Это один из самых распространенных сюжетов мирового и восточно-славянского фольклора (О сюжете см.: [13] ). Популярности сюжета способствовали его занимательность и социальная острота. Он тесно связан с традициями народной "смеховой культуры”: использование приема перестановки "верха" и "низа", что выражено переодеванием трактирного пьяницы в одежду игумена и последую­ щей переменой их социального положения, изображением монастыря как кабака. Епэр Иванович Сороковихов-Магай из плеяды талантливых сказочников, "открытых" М.К. Аза- довским в 1925 г. в Тункинской долине Бурятии. "Магай" — родовое имя, означающее "маг", "знаха]&>", "колдун". Талантливыми сказочниками были отец Егора Ивановича, его брат и сестра (сказки брата см. в наст. изд. № 48, 88—90). Прекрасное знание сказочной традиции, с одной стороны, творческая одаренность — с другой, обусловили художественную выразительность его сказок, индивидуальное своеобразие в общем русле традиции. Публикуемая сказка — одна из любимых сказочником, он рассказывал ее собирателю неодно­ кратно (о вариантах с л *.: [125, с. 321—322] ). Кроме М.К. Азадовского сказку записывали от него А.В. Гуревич и Л.Е. Элиасов. В развертывании сюжета наблюдаются две тенденции: в одной акцеҥг делается на "улшых ответах", в другой — на сатирическом изображении монастырской жизни. Магай объединил обе тенденции, его вариант считается наиболее полной разработкой сюжета. И все-таки наиболее ярко звучит в его сказке антиклерикальный пафос, заложенный в самой основе сюжета. У Магая он подчеркнут употреблением насмешки и тонкой иронии: "Игумен несколько струсил", "игумен спрашивает смиренно", "кто-то насмеялся над нами, залепил бумажку", “и тот стал шутя ему рассказывать", "нечего делать — хотя и неприятно, приходится надевать" (одежду пьяницы), "а игумена отправили шляться по трахтерам и кабакам". С той же целью им используется церковная