Сибирский Колизей, 2010, № 12

10 Правильный концерт: Антон Бататов Пианист и композитор Антон Батагов после выступления в фойе, ставшего «золо ­ той серединой« фестиваля Миз1сАе1ета, встретился с музыковедом Анной Фефеловой, чтобы поговорить о музыке и формах ее существования. Антон, прежде всего, хочу сказать большое спасибо, что вы все-таки к нам приехали! Это вам спасибо! Для всех нас этот день действительно стал особенным — даже в рамках фестиваля. По лицам людей после концерта было заметно, что они тоже это почувствовали. А стал ли он особен ­ ным для вас, и если да, то почему? Конечно, стал. И дело не только в том, что я много лет не играл публично, а потом вдруг вышел и что-то исполнил. Формально этот концерт даже не первый, потому что осенью я немножко поиграл в Америке. Правда, там я играл программу из своих вещей, а классическую музыку сегодня исполнял действительно первый раз. Но для меня этот день — особенный не по такой формальной причине. Для того чтобы получился пра ­ вильный результат, и это касается не только профессиональной деятельности, но и всего остального, нужно, чтобы сошлись какие-то правильные энергии. Поэтому когда Теодор узнал, что я начал немножко играть «живьем», и пригласил меня, я, ни секунды не сомневаясь, сказал «Да». Это объясняется совершенно просто — мой контакт с Тео ­ дором мне кажется внутренне очень правильным. Нас связывают не только моменты сотрудничества, но и нечто более глубокое, тонкое — благодаря чему мы настроены на одну волну. Поэтому тот факт, что Теодор меня пригласил сюда — это очень «правильный» момент, я сразу понял, что здесь я хочу сыграть. В Москве я, честно говоря, играть не хочу вооб ­ ще — я не очень люблю Москву, хоть и живу там почти всю жизнь. Сегодня, мне показалось, все было так, как надо — и это фойе, весьма спорное место для таких концертов, потому, что сделать так, чтобы со всех сторон не доносились шум, грохот, скрип, практически нереально — малейший шорох слышен очень отчетливо. Так вот сегодня было сделано все возможное, чтобы этого не происходило. В Москве на концертах гораздо более шумно, как минимум, у 20 человек за время концерта звонят телефоны, люди приходят, уходят... С другой стороны, дело не только в этом, но и в той атмосфере, которую я здесь чув ­ ствовал. Что-то магнетическое витало в воздухе, очень «правильное». И в первую же секунду я почувствовал, что люди пришли на концерт в хорошем, «продуктивном» вну ­ треннем состоянии. Вам было приятно для них играть? Дело даже не в том, что приятно... Здесь какое-то более глубокое переживание, потому что и эта музыка, и то, как я попытался ее сыграть — совсем не развлечение, и очень здорово, что люди это почувствовали. Вообще, когда пытаешься обратиться к людям с чем-то не развлекательным, а они настроены отдохнуть или весело провести время, то все это редко заканчивается продуктивно. А сегодня все получилось, как надо, и я очень благодарен Теодору, всем, кто занимается организацией этого фестиваля, всем, кто работает в Театре и всем, кто пришел на концерт. Сегодня во время концерта у меня было чувство, что я осталась наедине с этой музыкой, и в то же время — ощущение отсутствия границ и единства с миром. Я думаю, на сегодняшний день это один из немногих концертов, дающих слушателям такую возможность. А как вы видите дальнейшее будущее самой формы концерта? Каким он должен быть, чтобы люди даже в наше время «клипового сознания», когда все делается на бегу и между делом, имели возможность придти и вот так послушать музыку? У некоторых сочинений действительно есть такое качество — давать возможность одновременно и единения, общности с мирозданием, и предельной концентрации. Это состояние сложно описать словами, но оно действительно есть в небольшом количе ­ стве современной музыки. И в этом случае так же, как и с классикой, встает вопрос пра ­ вильности исполнения. Можно сыграть так, что это очень хрупкое и тонкое состояние исчезнет. Вообще, его может почувствовать только тот, кто действительно к этому вну ­ тренне готов, способен это пережить — и для этого не обязательно заниматься музы ­ кой. В принципе, вся духовная практика в любой религии направлена именно на это, и каждый пытается пройти своим путем, чтобы это почувствовать. И это очень здорово, если благодаря музыке есть возможность пережить это состояние вместе с другими людьми. Что касается «клипового сознания», то вы совершенно правы, и это особенно грустно, потому что темп жизни постоянно ускоряется. Причем, можно наблюдать, как за последние 5 лет люди все меньше сохраняют способность удерживать свое внимание на чем бы то ни было. И здесь дело не только в клипах или рекламных роликах, а в том, с какой скоростью летит наша, так называемая, жизнь. Вся эта суета происходит на каком-то градусе, о котором не только Бах, но и мы сами 10 лет назад даже не «мечта ­ ли». Людям кажется, что они занимаются чем-то очень важным, и это мельтешение, из которого состоит наша жизнь, достигает огромной скорости. Так, что если человека попросить посидеть десять секунд, глядя в одну точку, он, возможно, и просидит, но за эти секунды у него в голове пролетит огромное количество слов, обрывков фраз, кар ­ тинок из телевизора, прочих бессмысленных вещей... Я думаю, что даже если мы будем играть определенную музыку в определенном ключе, то думать, что этим мы сможем что-то изменить, что люди после этого будут по-друго ­ му воспринимать мир — немного наивно. Если мы почитаем еще добуддийские, или даже индуистские описания того, как вообще развивается цивилизация, в какую сторону она двигается — а изменяется она в сторону деградации, то мы сможем только повеселиться, наверное. Там все с точностью до секунды описано, что, когда и как происходит, так что ничего нового нет, и мы с этим ничего не поделаем, все будет только хуже, можно хотя бы этим утешаться. И что же делать?.. Что можно с этим сделать нашими силами? Вот очень здорово, что есть Теодор, кото ­ рый воспринимает мир вообще и смысл жизни, и смысл смерти, и смысл занятий искусством так, как делает это лично он. Если бы, к примеру, позвать его прочитать курс лекций в консерватории, то, во-первых, я не думаю, что его туда позовут, потому что там нужнее сто безликих, одинаковых и удручающе скучных людей, которые и сами ничего не умеют, и других не могут нау ­ чить. При этом не дай Бог, чтобы пришел человек, который действительно меняет в людях что-то по существу! Но, наверное, Теодор мог бы научить каким-то важным вещам тех, кто сам к этому готов. С другой стороны, он делает это в форме своих кон ­ цертов, может быть, кто-то еще это делает, но я, честно говоря, пока не вижу. Антон, понятно, что при вашем уровне мастерства говорить о занятиях не совсем уместно. Ну а для себя вы играете? Хочется ли вам иногда просто открыть крышку рояля, сесть и сыграть, например, те же партиты?.. Наверное, для себя каждый делает какие-то свои вещи, о которых никому не рассказы ­ вает. Но дело в том, что мои взаимоотношения с музыкой — разной, и классической, и современной, — за всю мою долгую жизнь совершенно необязательно складывались из Антон Батагов репетирует того, что я непременно должен был это играть. Когда я еще учился в школе, консерватории, у меня был официальный курс истории музыки и прочих подобных дисциплин. Понятно, что это абсолютный мизер, вроде официальной школьной программы по литературе. Понятно, что нормальный человек восполняет оставшиеся, скажем, 95 процентов сам. Поэтому у меня были очень актив ­ ные, насыщенные годы, за которые сложился такой внутренний багаж, что в принципе, в любую секунду можно огромное количество музыки мысленно оттуда «достать» и послушать. В крайнем случае, можно взять ноты. Если же слушать какие-то записи, то, конечно, не то, что играют сегодня — я имею в виду не только пианистов, но и современных исполнителей вообще — а то, как это делали раньше. Кстати говоря, когда я стал ходить на концерты Теодора, я понял, что если уж играть музыку, то надо делать это так, как он. Точно такое же ощущение возникает, когда слушаешь Рихтера, невозможно представить, что можно как-то по-другому это испол ­ нить. На тебя идет поток абсолютной истины, неделимой на личности композиторов, исполнителей... Когда Теодор исполняет что бы то ни было, происходит нечто подобное. Вообще, в последнее время я очень мало слушаю классику и не играю ее для себя. Да и вообще, музыкальные занятия для меня совершенно не являются тем, чем я занимаюсь круглыми сутками. Что касается так называемого мастерства, то его не требуется специально попдержи- вать. Разумеется, я занимался партитами и сидел за роялем, играл... слово «учил», здесь, конечно, не уместно. Мне самому было интересно и здорово чувствовать, что каждый раз я действительно играю по-другому и не могу сказать, как именно я буду играть это в следующий раз. Этот импровизационный процесс, открывание для себя заново знако ­ мых нот очень увлекает... А в отношении сочинений других композиторов у вас нет такого желания? Наверное, любая настоящая музыка несет в себе такую возможность, но Бах в этом смысле все-таки особенный. С другой стороны, мне кажется, есть много музыки, по отношению к которой желание услышать нечто тайное может ничем не кончиться или же кончиться внешним выпен ­ дрежем. Нечто подобное, кстати, часто делал Гульд, причем, иногда демонстративно. Он терпеть не мог Моцарта, но записал все его сонаты, и сделал это, естественно, так, как никто другой до него не играл. Иногда кажется, что он сделал это специально, для того, чтобы показать, что он может делать с этой музыкой все, что хочет, несмотря на то, что в принципе, она того не стоит. А в музыке Баха действительно есть все. Как в неком руководстве, наставлении, духов ­ ной практике, которая не есть условное указание, а предполагает активное участие, дает человеку возможность самому открыть какие-то важные для него вещи. Антон Батагов