Сибирский Колизей, 2006, № 2

2 Колонка редактора Музыка — это путь к свету Из всех искусств для Новосибирска важнейшими явля ­ ются опера и балет, — это настолько очевидно, что никто спорить, наверное, не будет. Конечно, доля шутки в таком утверждении есть, но доля очень небольшая. Чтобы в полной мере оценить роль и значение НГАТОиБ в городском пейзаже — архитектурном, культурном, интеллектуальном — достаточно проделать несложный мысленный эксперимент в духе популярного у фанта ­ стов жанра «альтернативной истории»: представить, что Оперного театра не существует. Попробуйте представить, что в центре города отсутству ­ ет единственное узнаваемое и годящееся на роль архи ­ тектурного символа здание. Представьте, что не суще ­ ствует уникальный купол, который просто просится в герб города. Представьте, что посреди евразийского материка нет этого сооружения, не имеющего аналогов не то что в городе и в стране, но и на всем континенте. Из истории Новосибирска вырвана страница, рассказы ­ вающая о том, как революционная утопия и русский кос ­ мизм захотели построить такой Дом науки и культуры, чтобы мало не показалась античным дворцам — с купо ­ лом-планетарием, трансформирующимся залом и сце ­ ной, по которой могли бы проезжать танки. Представьте, что на месте Оперного театра — более понятные народу цирк или стадион. Согласитесь, вообразить такое трудно, практически невозможно. Но мы попробуем все же продолжить мысленный эксперимент. Представьте, какие послед ­ ствия в интеллектуальной и культурной сферах повлекло бы отсутствие театра. Из двух главных, козырных досто ­ примечательностей остался бы один — Академгородок. Но насколько упал бы культурный уровень интеллектуа ­ лов, населяющих этот городок! И уж точно Новосибирск на звание столицы Сибири претендовать бы не смог. Какая же столица без Оперного театра? Допустите, что театра нет — а значит, нет и нескольких поколений горожан, воспитанных на классическом репертуаре. О том, как бы это повлияло на уровень куль ­ туры, даже нет смысла говорить. Предположим, что нет спектаклей Оперного, нет бене ­ фисов, званий, наград, премий, гастролей, наград, апло ­ дисментов, премьер, цветов, света рампы и пыли кулис, — всего того, из чего состоит театр, его волшебство. Страшно представить — не было бы в Новосибирске выдающихся артистов, составивших славу отечествен ­ ной сцены, — один список имен которых можно про ­ должать до конца страницы. В прошлом города (да и страны) зияла бы брешь, которую не залатать никакими другими искусствами. С прошлым понятно. А попробуйте представить, что было бы с сегодняшним культурным ландшафтом. Разу ­ меется, не было бы никакой реконструкции, превратив ­ шей НГАТОиБ в оду из самых современных по оборудо ­ ванию сценических площадок. Не было бы самых гром ­ ких и ярких постановок последних лет, вызывающих ожесточенные споры между «архаистами» и «новатора ­ ми» (по определению Юрия Тынянова) — ни «Жизни с идиотом», ни «Аиды», «Поцелуя Феи», ни «Золушки». Представьте, что нашего театра нет — и значит, никто так и не вмешался бы в извечный спор Большого и Мариинского театров, — так они и делили бы из года в год между собой славу и «Золотые маски». Не было бы недавних гастролей Большого театра в Новосибирске, — на какой сцене его смогли бы принять, не существуй нашего Оперного? Не существуй НГАТОиБ — и неизвестно, как сложилась бы карьера Дмитрия Чернякова, главного возмутителя спокойствия в оперном мире, — напомним, что он начи ­ нал именно в нашем театре с постановки оперы «Моло ­ дой Давид». То есть вся картина российской оперной сцены могла быть другой. А попробуйте сегодня представить, что в Новосибирск не пригласили Теодора Курентзиса? Что он пытается соз ­ дать свою музыкальную утопию где-нибудь в другом месте. Что не отсюда, собрав вокруг себя молодых музы ­ кантов, проповедует аутеитизм. Приведу вот такое сооб ­ ражение. В нашей стране культурное пространство край ­ не неоднородно (в отличие от Запада), почти все важные события происходят в столицах. Закономерно, что любой талантливый человек из провинции стремится реализовать себя в Москве, куда рано или поздно и пере ­ селяется. Так вот, в нашем случае все с точностью до нао ­ борот: именно к нам Курентзис приехал из столицы реа ­ лизовывать свои амбициозные планы. Собственно, мысленный эксперимент можно и закон ­ чить, все и так понятно. Без НГАТОиБ жизнь представить нельзя. Я свою, во всяком случае, уже не представляю. Да и большинство жителей Новосибирска, надеюсь, тоже. Сергеи Самошенко Теодор Курентзисразмышляет о языке дирижерских жестов, о физике и химии музыки. Однажды я видела, как в финале «Аиды» режиссер Дмитрий Черняков, поставивший эту оперу, вытирал слезы. Хотя он-то знает наизусть каждый звук и жест этого произведения. Вам знакомы подобные чувства? Каждый раз надо работать как в последний раз. Я против тех музыкан ­ тов, которые относятся к музыке, как к рутине. Работать надо искренне, с желанием и любовью, надо выкладываться каждый день по полной программе. Искусство мертво без переживаний, музыкант должен испытывать острые ощущения. На моем дирижерском пульте — пот, кровь и слезы. Пульт железный, я его задеваю рукой. Мои руки в ранах, и это метафорично — здесь я оставляю часть тела и души. В оркестровой яме, как в подвале, в кото ­ рый не проникает солнечный свет, мало интересного, но именно здесь соединяются мечты музыкантов. Они уже сто раз, может, играли произ ­ ведение, но снова будут переживать его и размышлять. Здесь соединя ­ ются их усилия и мечты, но зрители этого не замечают — они захваче ­ ны тем, что происходит на сцене. Ваша работа как дирижера — отдельный спектакль. Жесты одухотворены, красивы, многозначны. Какова их природа? Они рождаются интуитивно, непроизвольно? Жест должен быть осмысленным. Жест — это язык. Мы можем все ска ­ зать жестом. Например, когда идет экспрессивная, горячая музыка, жест может быть жестким. Профессиональная техника у всех дирижеров одинакова: четверти, восьмые доли ... Язык один. Но каждый шагает по- своему, говорит по-своему. Одни поэты читают стихи с пафосом, другие — более остро, третьи те же строки мягко. Так и жест: иногда реальный, иногда нереальный, но он выражает личность музыканта. Есть хорошие музыканты, но у них нет эго, нет личности. Они что-то показывают, но оно приходит не из души, без гипноза. В музыке есть ощущения, которые неуловимы, они приходят во сне: я есть я, но в тот же момент живу 300 лет назад. Эти ощущения не нашли свой выход, свой путь, поезд. Музыка помогает нам кодировать эти ощущения. Через нее мы должны пройти, как через фильтр. Музыка — это род поэтических ассоциаций. Ассоциации беско ­ нечны, их палитра неуловимая. И жест должен показать эту отстранен ­ ность, которая бывает только во сне. Можно ли без жестов объяснить, что такое музыка Сергея Прокофьева к балету «Золушка»? «Золушка» — это самая горько-сладкая музыка Советского Союза. Гени ­ альная музыка вне времени и пространства, написанная во времена советской власти. В ней метафорически живут герои, похожие на летающие фигуры Шагала. Кирилл Симонов все это прекрасно приду ­ мал. У этой музыки радостный свадебный и прощальный звук. Это про ­ щание с бедной красотой нашего мира, это уход в другое измерение. Золушка в объятьях Принца грустна — потому что мы не вечны, мы рано или поздно уйдем отсюда. Прокофьев в этом балете разный — и мажорный, и меланхоличный, и прощальный, — прекрасный!.. А Моцарт, в «Свадьбе Фигаро» исследующий суть человека? Всегда ли он весел? Есть ли драма в этой комедии? Эта комедия зеркально точно отражает нашу жизнь. Моцарт потому и гений, что в этой опере есть чистота формы, в ней прописаны никогда не стареющие, всегда актуальные явления. Моцарт не остался во време ­ ни и пространстве XVIII века, он прошел «от и до» в исследовании чело ­ века. Его интересует внутренняя химия человека, то, как она отражает ­ ся через химию и физику оркестра. В оркестре есть физика — медь. Есть органика — дерево, струны, волосяные смычки. И есть такая эфемерная материя как дыхание. Это сочетание разных миров и образует музыку. Моцарт из этих материй создает человека, создает удивительное и уни ­ кальное пространство. Человек в этой опере несовершенен, но когда эти несовершенные существа просят прощения друг у друга, то возни ­ кает ощущение, что музыка льется с небес. Она поднимается от челове ­ ческого уровня до уровня небесного. Как вы передаете музыкантам свою влюбленность в произведение? Чтобы воспитать хороших солдат, сам идешь на фронт. Я не из тех начальников, кто сидит в кабинете и дает команды по телефону. Я сам жестоко работаю над собой, готовлюсь, — если ты скован и не уверен в себе, то ничего не получится. Важно быть для них примером. Надо, кроме того, понимать, что все взаимосвязано: образование чело ­ века, его знания, культура. Важно, с кем ты общаешься, что читаешь — все это отражается в музыке. Невозможно общаться с быдлом, прово ­ дить время в пьянках — и хорошо играть, допустим, Малера. И еще: если нет жалости к человеку, нет уважения, трудно играть качественно. Вы называете себя больше поэтом, чем музыкантом. Почему? Стихи не пишутся, они приходят, диктуются. Мои стихи — это не всегда текст, они могут быть музыкой. Исполнять музыку надо так, чтобы звук перестал быть звуком, а стал намоленным транспортом к настоящей родине человека, название которой — свет. Музыка — это путь к свету. Беседовала Елена Медведская