Советская Сибирь, 1999, № 200

Владимир ЗАЙЧЕНКО Ирадость вдуше, и печаль... д е т ^ С О В Е Т С К А Я © С И Б И Р Ь 1. Селькоруне все прощается С юности по сей день пишу в газеты. Испробовал себя во всех газетных жанрах — от небольших за­ меток до зарисовок, фельетонов, очерков и расска­ зов. Страсть к письму у меня от отца, который час­ тенько говаривал: «Уметь читать — значит, быть свободным, уметь писать—-значит, быть сильным». От отца перешла ко мне и любовь к «Советской Сибири». Сколько помню, областная газета была любимым другом и советчиком в нашей семье. Хотя писать приходилось больше в районку. В об­ ластной газете требования выше и писать в нее посложнее. А районка ближе, опубликоваться в ней проще и контактировать с местными журналистами удобнее. При надобности можно всегда встретить­ ся, отладить, подшлифовать корреспонденцию. Лишь наиболее значительные и, на мой взгляд, удачные материалы, не требующие дополнитель­ ной проверки, я отсылал в «Советскую Сибирь». Счастьем переполнялась душа, когда в газете появлялись отклики читателей на мои материалы и по ним принимались нужные меры. Ласкали взор иллюстрации художников к моим зарисовкам и очеркам. Со временем я познакомился со многими журналистами «Советской Сибири». Выяснил для себя, что они не какие-нибудь высокомерные, не­ доступные профессионалы, а простые и доброже­ лательные люди, с которыми можно свободно по­ говорить о чем хочешь, запросто обменяться анек­ дотами. Покойный отец прочил меня в писатели или жур­ налисты. О, как хотел он видеть книгу, написанную мной. Но... проклятая война помешала мне получить хотя бы среднее образование. Начальная школа поселка Петровска, позднее школа рабселькоров при редакции районной газеты и чтение —это мои университеты. Милый папка! Книгу я все-таки написал. Правда, книга эта без переплета. Сейчас, просматривая свои папки с вырезками из газет и журналов, я сам порой не верю, что все это написано мною. Каких только тем не встретишь — труд, любовь!.. Какие разные лица моих героев —вечных тружеников жи­ вотноводов, пахарей, строителей... Они работали не покладая рук, боролись с труд­ ностями, воевали, терпели нужду, переносили ли­ шения, смеялись и плакали, пели и плясали, обни­ мались и целовались и, конечно же, дрались. И я там был. Смеялся и плакал вместе с ними. Самые лучшие позывы души отданы печати. Сей­ час мне 68 лет. Пятьдесят из них отдано сотрудни­ честву с газетами. Сколько разных курьезных и драматических ситуаций пришлось пережить. Были и благодарности, угрозы физической расправы. Я рано понял, насколько остро перо селькора. При малейшей неосторожности можешь пораниться сам. Иногда одно-единственное неосторожное слово в адрес своего героя может повлечь негодование и неприязнь человека к тебе на всю жизнь... Предлагаю для публикации два примечательных эпизода из своей селькоровской практики. Ведь праздник, дорогие друзья! 80-летний юбилей газеты! И где, как не на имени­ нах, вспомнить о былом, посудачить с друзьями за праздничным столом! 2. У меня зазвонил телефон, или Заяц и Волк После второго звонка поднимаю трубку: — Зайченко слушает. — А-а, Зайчик, — произнес сочный мужской голос, знакомый по прежним, надоевшим звонкам с угрозами. — Как живешь-здравствуешь, Зайчиш­ ка, голова еще цела? Я положил трубку, через несколько минут звонок повторился. — Не вздумай бросать трубку, не выслушав до конца. —Да кто вы, в конце концов? — А ты не кипятись, наберись терпения, выслу­ шай, что скажу. Это говорит Волк. —Что нужно Волку от Зайчика? —спрашиваю де­ ликатно. — Я хочу тебя съесть. Обгрызу твои ушки, вырву язык... Чтобы выяснить, кто и почему прячется в волчью шкуру, серьезная это угроза или всего лишь злая шутка, решаюсь поиграть. — Чем же провинился Зайчик перед Волком? Не помню, чтобы кому-то причинил зло. —Да нет, — отвечает Волк, — причинил, да еще как напакостил. Надо расквитаться. Жди в гости и готовь рубашку на смерть. Приду, когда не будешь ждать. —А не боится ли Волк, идя по шерсть, оказаться остриженным? — Нет, не боюсь. Ты у меня не первый, приходи­ лось едать зверей позубастее зайчика... Дрожишь? Небось в штанишки наложил от страха?! — Да нет, — отвечаю как можно спокойнее, — вызов принимаю. Приходи в любое время, но предупреждаю: драться я тоже умею. Положил трубку и думаю: кто бы такой мог быть? Кого я обидел до такой степени? А если это не злая шутка, а серьезная угроза? В моем положении можно ожидать всякого. Вломится темной ночью в квартиру некий верзила. Что делать? Не спать же мне с топором под подушкой. Не откладывая на потом, тут же набираю номер зам. начальника ми­ лиции подполковника П. П. Ольховика. Объясняю ситуацию. Прошу помочь мне освободиться от ано­ нимных угроз. — Кого подозреваешь? — спрашивает Петр Пет­ рович. —Не могу знать. —А что предлагаешь? — Ну... хотя бы на время вооружите меня для са­ мообороны в случае нападения. — Чем? — Как чем? Разумеется, револьвером. —Такое позволяется лишь 8 самых исключитель­ ных случаях, по разрешению начальника милиции. —Что же мне делать? —Мы вот что сделаем, — говорит подполковник. —Завтра же установим на твой телефон определи­ тель номера, чтобы запеленговать хулигана, — ус­ покоил Петр Петрович. Не прошло и полчаса после разговора с подпол­ ковником, снова звонок. — Зайченко у телефона, — представляюсь я пер­ вым. — Кто звонит? — Вас беспокоит дежурный милиции капитан Куров. Только что нам позвонил человек, которого вы собираетесь убить из охотничьего ружья. Про­ сит обезоружить вас. Объясните, что случилось. —Кто звонил?—встрепенулся я. —Как его фами­ лия? —Позвонивший пообещал назвать себя позже, в другой раз. —Да нет же, нет,—отвечаю, —неяугрожал, а на­ оборот. Кто-то, не называя себя, угрожал мне рас­ правой: приеду, мол, разделаюсь с тобой. Я отве­ тил, что милости прошу, приезжай, встречу во все­ оружии, — и слово в слово передал Курову разго­ вор с «волком». — Кого подозреваете? —Не могу знать. — Кх-м... Что же сделать?.. —Да вы не беспокойтесь. Необ­ ходимые меры уже принимаются. Подполковник Ольховик пообе­ щал установить на мой телефон определитель номера, — брякнул я, не подумав хорошенько. Откуда мне было знать, что со мной раз­ говаривал не капитан Куров, а все тот же «волк», делающий подход ко мне с другой стороны. Как выяснилось, капитана Куро- ва вчера вообще не было в мили­ ции, он был в двухдневном отпус­ ке, ездил к матери в Маршанку. Петр Петрович пожурил меня за то, что я выдал «волку» секрет. Но теперь уже как ему, так и мне, было ясно, кто напяливает на себя волчью шкуру. Сомнений не могло быть. Это бывший сотрудник ми­ лиции старший лейтенант Смолин (фамилия изменена. — В . 3 .). Именно по инициативе Смолина и при его активном участии мили­ ция обращалась в суд с просьбой привлечь к ответственности ре­ дакцию районной газеты за то, что она, говорилось в заявлении, «на протяжении длительного времени выпускает материалы, позорящие честь человека в милицейском мундире». Суду были предъявле­ ны несколько статей, в том числе и две моих. А все началось с того, что по ма­ териалам комиссии рабочего кон­ троля, возглавляемой председа­ телем райкома профсоюза, аг- ропрома, газета опубликовала ре­ зультаты проверки одного из ма­ газинов Каргата, в котором обнаружились грубые нарушения правил советской торговли. Вслед за этим газета опубликовала сообщение председате­ ля райпо о наложении взысканий на виновных. В редакцию посыпались письма, читатели требовали сурового наказания для заведующей магазином. А тут такое дело: муж заведующей работает в ми­ лиции. Ему самому выступить в защиту жены не­ удобно, и за дело взялись его друзья-коллеги во главе с сотрудником ОБХСС Смолиным. Они всей силой обрушились на председателя комиссии ра­ бочего контроля. В своих сообщениях в редакцию они писали о нарушениях при проведении провер­ ки. Ободренная поддержкой милиции, заведующая магазином подала заявление в суд на председате­ ля комиссии, обвиняя ее в недобросовестном про­ ведении проверки и даже... в воровстве. Якобы последняя во время проверки похитила из ее су­ мочки деньги. В редакцию хлынул новый поток писем. Возму­ щению читателей не было предела. Редакция газе­ ты, будучи верна своему долгу, держала общест­ венность в курсе развития конфликта. Четыре ме­ сяца на страницах газеты шла борьба между об­ щественностью района и нарушителем правил тор­ говли и ее защитниками. В статье «Кого бережет моя милиция?» я, обра­ щаясь к председателю комиссии, писал: «Вы стои­ те на верном пути. Не огорчайтесь, что нажили себе немало влиятельных противников. Так бывает всег­ да, когда человек вступает в борьбу с несправедли­ востью. Мне стало известно, что нарушительница правил торговли подала на вас в суд. Что ж, идите в суд. И, пожалуйста, выше голову. Не чувствуйте себя подсудимой. Тюрем для нас еще не построи­ ли. У вас есть что и от кого защищать. Силы начина­ ют определяться. На вашей стороне общественное мнение. Обидно лишь, что в борьбе за социальную справедливость наша милиция оказалась по дру­ гую сторону баррикад». Но суд не со стоялся. Председатель обкома профсоюза агропрома категорическим образом запретил моей героине появляться в суде. Вот тогда-то милиция по инициативе Смолина и подала в суд на редакцию. Каргатский нарсуд от­ правил дело в областной суд, который тут же пере­ дал его для рассмотрения в Чулымском нарсуде. А чулымские судьи отфутболили воинствующую жа­ лобу милиционеров в Коченевский нарсуд, куда и были приглашены для собеседования представи­ тели милиции и редакции. Милицию представлял Смолин, а редакцию за­ меститель редактора и автор настоящего текста, селькор Зайченко. Уже при собеседовании суд увидел всю несосто­ ятельность предъявленных редакции обвинений. На этом и закончилась тяжба. Смолин чувствовал себя посрамленным, затаил злобу. Уволившись из милиции, он решил хоть как- то отомстить обидчику. Не постеснялся, сбросив милицейский мундир, за чистоту которого готов был перегрызть горло любому, напялить на себя волчью шкуру. Волка мы узнали, но не пойман — не вор. — Остается одно, — сказал подполковник П. П. Ольховик, — вызвать Смолина к себе и без обиня­ ков предупредить: «Давай-ка, милый друг, бывший коллега, кончай с этим маскарадом. Иначе это плохо кончится для тебя». До сих пор не знаю, состоялся ли у подполковни­ ка такой разговор с Волком, но звонки прекрати­ лись. Я стал спокойно спать по ночам. Лишь моя жена, добрая, милая Мария Филиппов­ на, долгое время тревожилась: не подпустил бы нам кто-нибудь «красного петуха». — Допишешься, — предупреждала она меня, — прихлопнут тебя или посадят на нож в темном углу. — Волков бояться — в лес не ходить, — отшучи­ вался я. —Подумал бы о детях, —увещевала Маша. С не­ которых пор она стала отрицательно относиться к моему увлечению журналистикой. Но детективная история с «волком» — это еще цветики. В моей селькоровской практике случались эпизоды «позабавнее». Светлой памяти ушедшей из жизни любимой жены и верного друга Марии Филипповны с болью в сердце посвящаю этот очерк. отправили домой. На другой день протрезвевший Тимохин ходил по дворам, подбирая для себя сви­ детелей защиты. Но желающих не нашел. У меня были все основания обратиться в суд. Свидетелей было больше чем достаточно и закон на моей стороне. Но я этого не сделал. За покушение на жизнь человека Уголовный ко­ декс не жалует. Но кто выиграл бы от этого процес­ са? Тимохина стали бы жалеть, как-никак, у него семья, дети. А что руку поднял, так ведь не убил же... И сочувствие ко мне обернулось бы, глядишь, озлобленностью. Конечно, о случае этом стало известно в районе. При­ шлось мне написать письмо перво­ му секретарю райкома партии. Я предложил обсудить этот рассказ во всех хозяйствах района, пока болезнь не перешла в хроничес­ кую. А судиться отказался. Райком партии разослал работ­ ников милиции, суда и прокурату­ ры для профилактической работы по совхозам района. В своих бе­ седах о хищении общественного добра, воровстве, которое уже вхо­ дит у некоторых в привычку, гово­ рили, приводя в качестве примера и мою историю. Работа эта, убеж­ ден, принесла пользы больше, чем дал бы суд. Лишь Маша, моя любимая жена, была возмущена до предела: «До­ писался... Нечего сказать... отли­ чился... Чего прикажешь ожидать от тебя дальше?! 4. Семья 3. В суд не обращался Дело было в 1975 году. На одном из партийных собраний разговор вновь зашел о краже совхозных кормов. До чего дошло? Прихватить с фермы мешок комбикормов — это вроде и воровством не считается. Хуже всего то, что «тянуть» совхозное добро стали теперь и порядочные вроде бы люди: мол, все тащат, а я-то что? И перестают стыдиться краденого. Да и не скажет никто, что украл. Скажут «прихватил», «унес»... Мне приходилось писать о таких случаях, когда ловили с поличным. Но, признаться, не очень-то действовали такие заметки. Хоть в них был самый что ни на есть конкретный «адрес». Одни думают, читая: «Это же не про меня», другие: «Попался, рас­ тяпа. Не умеешь —не бери!». Мне захотелось показать, наконец, саму психо­ логию человека, впервые взявшего то, что ему не принадлежит. Само зарождение воровского начала в человеке. О чем он думает, неся мешок украден­ ного комбикорма? На что надеется? Что его толка­ ет на этот шаг? Что он переживает потом? Мне ин­ тересно было показать вора изнутри, чтобы чита­ тель узнал в нем и свои тайные мысли, свои пере­ живания... И решил я написать рассказ на эту тему: бить не по отдельному факту, а по явлению в целом. Имена придумал, а за «прототипами» далеко хо­ дить не пришлось: они под боком. Рассказ «Гряз- ные именины» опубликовала районная газета. При­ няли его читатели хорошо. А в своей деревне — полнейшая тишина: вроде и не было этой публика­ ции. Лишь ловлю на себе косые взгляды односель­ чан—тех, с кого «списывал» своих героев. А тут такое дело: родственники приглашают на проводы их сына в армию. Идем вместе с женой. Гостей около сотни человек собралось. Столы ло­ мятся от угощенья, музыка, как и положено, вовсю гремит. Словом, праздник что надо. И вот в разгар веселья подходит ко мне Тимохин — здоровенный эдакий дядя, кулачищи, что кувалды, известный в деревне самогонщик. —Ты о ком это пишешь? —спрашивает. —Где ты видел этих воров? Может быть, это мы?—И грозно, эдак во всю глотку: —А ну, отвечай при всех! Гости стали прислушиваться, кто-то выключил музыку, около нас сгрудились. — Граждане! — кричит Тимохин так, чтобы всем было слышно. — Этот тип обливает нас грязью, хочет доказать, что все мы — воры. Но будьте по­ койны, я не отпущу его до тех пор, пока он не назо­ вет всех, с кого писал своих воров, а уж потом поз­ вольте мне поговорить с этим «писателем» наеди­ не. И ко мне: — Почти вся деревня здесь, показы­ вай, кто из нас воры! — Чего шумишь? — отвечаю как можно спокой­ нее. —Или перебрал? Так попей холодной водички и успокойся. А водку больше не пей. Жми на повид­ ло: сладко и голова утром не болит, — пытаюсь от­ шутиться. — Вы слышите, он еще издевается надо мной. И тут я увидел в его руке нож. Взмах руки, и... это был миг, когда еще можно перехватить руку, и ее перехватили. Кончик ножа со свистом полоснул по моему пиджаку. Мужики скрутили распоясавшегося «критика» и Вспоминаю молодые годы и, как наяву, вижу свою Машу молодой и красивой. Вот она сидит за прял­ кой, либо что-нибудь шьет, выши­ вает. Я сижу за столом, мучаюсь над очередным очерком. Рисую молодежные вечерки военных лет при чадящей коптилке, с плясками и припевками под балалайку. Для оживления сюжета мне не хватает припевок. Трудно эдак вот враз припомнить, о чем пели в то время наши девушки. Обращаюсь за помощью к жене. — Мне нужны припевки военных лет, помоги вспомнить. —Тема? —спрашивает жена. —Что-нибудь о труде, о любви. Маша улыбается и под шумок прялки начинает напевать: М илый пашет за кустом, А я — за полыночкой. Милый любит всей душой, А я — половиночкой. — Здорово, едят тебя мухи! — восхищаюсь я. — Как раз то, что надо. Пожалуйста, продолжай, ты мне не мешаешь. Маша вдохновляется: Я косила, косила, Литовочку забросила. Литовочку — под елочку, Сама пойду к миленочку. — Хватит или продолжать? —улыбается жена. — Продолжай, — эти припевки волнуют меня до слез. Скоро кончится война, Пойдут солдаты ротами. Я своего дорогого Встречу за воротами. — Если надо, —поясняет мне жена, —эту припев­ ку можно повернуть другой стороной: Скоро кончится война, Подружки замуж, как одна. А я — сиротиночка, Убит мой ягодиночка. Слышал я от жены и такую вот припевку: Ты пляши, пляши, плясунья, На высоких каблуках. Скоро миленький приедет Из Каргата на быках. Иногда мне казалось, что подобные припевки она сочиняет сама, только не хочет признаться в этом. Молодые, еще не обремененные детьми и до­ машним хозяйством, опьяненные взаимной любо­ вью, мы не замечали трудностей. Мы были доволь­ ны тем, что не испытываем голода-холода, имеем мало-мальскую крышу над головой (лишь бы не ка­ пало). А все, чего не хватает, со временем прило­ жится. В свободное время мы читали и обсуждали промеж себя романы: В. Ф . Попова «Сталь и шлак», П. И. Замойского «Лапти», «Анну Каренину» и «Вос­ кресение» Л. Н. Толстого. Но недолго продолжалось наше счастье. Появи­ лись дети, забот прибавилось. Маше было уже не до припевок. На ней кухонное дело, работа в огоро­ де. У меня другие заботы: уход за скотом, заготовка сена и дров, пригоны, навоз. Двадцать лет совме­ щал работу монтера связи с должностью киномеха­ ника, не зная ни выходных, ни отпусков. Бывало, летом налазишься по столбам за день, приходишь домой усталый, еле на ногах стоишь. Прочие монтеры — на отдых, а мне нужно идти в клуб, демонстрировать кинофильм. С большим трудом удавалось выкроить время для рыбалки или охоты, хотелось и почитать что- нибудь перед сном. Увлекся фотоделом, затеял стройку дома. При всем этом продолжал писать в газеты свои заметки и зарисовки. Ни днем, ни ночью не знал покоя. Теперь, по прошествии времени, сам себе удив­ ляюсь: как удавалось всюду успеть?! Дети (их было у нас пятеро —три сына и две до­ чери) требовали внимания: их надо кормить, оде- вать-обувать, сыновьям делать шайбы и клюшки, дочерям —куклы, чему-то и как-то учить. Они ведь, известное дело, в первый класс бегут — не дого­ нишь, а после 3-го, 4-го, если родители и учитель­ ница не сумели заинтересовать учебой, надо при­ неволивать. Я, как и положено отцу, строго требо­ вал хорошей успеваемости и вдумчивой работы над домашними заданиями. На этой почве возникли первые разногласия с женой. «Не надо мучить детей, приневоливать и портить им нервы, —говорила мне Маша, —сейчас неученые лучше ученых живут». —А про то не слыхала, что за одного ученого семь неученых дают? —возражал я. — Если все будут учеными, некому будет рабо­ тать, — не соглашалась Маша. Учить детей после 8-го класса она не собиралась —пусть работают. Возможно, она была права, но я стоял на своем. Мне хотелось видеть своих детей образованными специалистами, возможно, учеными, закончивши­ ми аспирантуру. Для достижения этой цели я готов был разбиться в доску. Детям больше пришлась по душе точка зрения матери. Отсюда и особое уважение к ней. Они гото­ вы были хоть сегодня бросить школу, но над ними стоял строгий отец, противиться которому побаи­ вались. И хотя по принуждению старались учиться на «4» и «5», но это не поднимало авторитета отца в глазах сыновей. Отец выступает против матери — он ее обидчик. Маша постоянно тревожилась—не ударились бы они в журналистику, не заразились бы от отца неиз­ лечимой болезнью писать по ночам. И как могла оберегала их от этой заразы. Нет, она не говорила детям, что у них плохой отец. Отец хороший, но то, чем он занимается, —плохое, грязное дело. От ко­ торого нет пользы ни себе, ни людям, одни непри­ ятности. Сам собой напрашивался парадоксальный вывод: можно ли считать хорошим человека, зани­ мающегося плохим делом? Я не противоречил жене. Вырастут, сами поймут, кто из нас прав. Однако не ускользало от меня и то, что у сыновей появляется неприязнь к отцу, начинают испытывать стыд за него перед людьми и как бы готовятся стать защитниками матери от отца. Трудно им было по­ нять, что их родители в обоюдной привязанности друг к другу стоят выше всех и всяких разногласий, существующих между ними, и сами по себе не могут жить один без другого. Что касается дочерей, то они с малых лет сохра­ няли нейтралитет и свою дочернюю любовь делили между родителями поровну. В суете, нужде и заботах незаметно прошли годы. Дети стали взрослыми. У четверых из пяти позади институты. Стали специалистами своего дела: два учителя, ветврач, следователь. Лишь старшая из дочерей пожелала остаться медсест­ рой. Поразъехались кто куда, у каждого своя семья, дети, работа. Подрастают 13 внуков. Старшие под­ нимаются на крыло —студенты. Мы с Машей оста­ лись вдвоем. Но не припевки под прялку, не «Анна Каренина» сближают нас, как когда-то, а боязнь по­ терять друг друга. Участились хвори-боли. Маша совсем ослабла, слегла. Рак печени. Медицина оказалась бессильной. В 1997 году Маши не стало. Съехались дети, похоронили мать, разъехались. Я остался один. Будто бомба прямым попаданием разрушила мой дом... Изредка навещают дочки, и в свой приезд готовы выложитьдушу, чтобы хоть как- то утешить отца. Встречаю и провожаю их со слеза­ ми на глазах. А сыновья не кажут глаз, будто нет их у меня. Болит душа. Не могу понять, да и сами они вряд ли понимают причину своей неприязни. Да, я был строг в своих требованиях к ним, порою нака­ зывал за ослушание, но все мои действия вытекали из самых лучших побуждений. Если это непонятно малым детям, то, повзрослев, они должны бы все это понять. Я добивался того, чтобы мои дети были лучше своих родителей, и в общем-то мне удалось это сделать. Мне не приходится краснеть за них перед людьми. Так за что же обижаться на отца? Иногда я задаю себе вопрос: кто отнял у меня сы­ новей? Итщетно ищу ответа на него. У меня нет мо­ рального права обвинять в этом жену. Ее материн­ ские чувства можно понять: в тревоге за будущее своих детей, она, как от огня, остерегала их от га­ зетного дела, внушала им отвращение к журналис­ тике. Но такой она была лишь в кругу детей. А в сущности, с сочувствием относилась к моему увле­ чению, с сопереживанием воспринимала мои удачи и промахи. Уже предчувствуя близкий конец, говорила: «Трудно будет тебе, Володя, без меня. Пропадешь ни за что. Кто тебя одернет, предосте­ режет, поддержит?» Никогда не забуду, с какой теплотой провожала меня на шестидесятый, шестьдесят пятый, семиде­ сятый и семьдесят пятый юбилеи «Советской Си­ бири». Гордилась, что я был приглашен туда. Нет, Маша здесь ни при чем. Так кто же виноват? Газета? Она ведь тоже была членом нашей семьи. Нет, нет и нет... Даже косвен­ ной вины газеты здесь нет. Трудно представить, что было бы со мной, если бы вообще никуда не писал. Чем бы я жил? Душа не потерпела бы пустоты. Возможно, запил бы напро­ палую или-вовсе сгинул со света. Газета поддержи­ вала во мне бодрый дух, звала к жизни и борьбе. Очевидно, во всем виноват прежде всего я сам: чего-то недоучел, что-то выпустил из виду, где-то был слишком мягок и уступчив, попустительство­ вал обстоятельствам, а где-то слишком тверд и принципиален, и судьба щедро заплатила мне за все ошибки одиночеством и безысходной тоской. После смерти жены пережил приступ инфаркта. Старею. Нетуже былой запальчивости и огня, сла­ беет зрение, тускнеет взгляд... Чего не скажешь о газете, которая, несмотря ни на что, год от года мо­ лодеет, набирается сил, прибавляет в весе. С днем рождения тебя, родная! Рис. А. ЛЕМЕЩЕНКО. тжш

RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2