Сибирские огни, 2007, № 4

мяконького и тепленького; ну и, слава Богу, зна­ чит ожили. Но ведь в годы предавние нашими предкамибыло сказано остерженье: «Дане едим хлеба Горячева и гораздо мяхкова, но пусть пе­ реночует, ибо от негомногие стомаховы(живот­ ные) болезниприключаются». Вот ик книжке мы постепенно привыкаем мягкой, к книжке «милорда глупого», чтобы употребить без душевного труда и умственного напряга. Аеслидуша заболеет? «Дакто ее видал, душу твою? — возразят мне. — Да и пустое, знать, все это, из мрака пришло, во мрак и ка­ нет». А по мне добрая книга— это как житняя коврижка, присыпаннаямаком. Инойслижетсемя, захмелясь слегка, а от темного, как мать-земля, ячменного мякиша и отступится, не оразумев, чтооткусишь-то его мало, ажуешь долго, сытно и маетно. Но вот охоты-то и нет на маету, да и нужды вродетакой, когдалотки заполнены«мя- киньким». А ты потерпи, сердешный, потерпи, воттогдаи ощутишь весь сытный, надежный ес- твяный дух хлеба, ставящего жилы. Ине хоте­ лось бы, да сравнял исравнил хлебс книгою, ут­ робное сдуховным, ибо одно бездругогоне жи­ вет: душатожепостояннодуховнойествыпросит и без нее тоскует, упадает вморок ипечаль. Даниил Заточникплакался из своего затво­ ра, ножалобился своемугосподину стемзадним одухотворенным умом, когда каждое егохуцож- ное слово несло не только явные, внешние, но и потайные смыслы: «Я, княже, ни за море не ез­ дил, ни у философов не учился, но был, как пче­ ла,—припадая к разнымцветами собираямед в соты; такия помногим книгамсобирал сладость слов и смысл их собирал, как в мех воды морс­ кие». С какой зримостью и страстьюнаписано, как бы краски цветные браныот самой глубин­ ной земли. Амы, пыщась нынче всвоейгордыне ипочитая себя за пуп земли, говорим, словно бы донас ничегодельногоинебыло впрежние веки: де, всегда пьянчлив, заскорузл, угрюм и темен был русский мужик... 2 . Мы незнаем, как создается иживет мысль, как выглядит она, но верно знаем, что без слова она не живет, не может явить себя. Мыне знаем, да, пожалуй, иникогдане познаем, чтоестьслово в своей сущности, в своей сердцевине, почему оно так воздействует на человека и вообще на весь мир, благотворно преображая его иль ро­ няя в жесточь и погибель. Его никогда не уви­ деть, не взять в полон, не замерить его энергии, побудительных свойств и качеств. Даже в про­ стейшем слове зашифрована историярода и на­ рода, номыпринимемего, какбожественныйдар, в нем таится, нрав и норов, психология, запове- дальность, союз земли и неба. «Словопо воздействиюсвоемуначеловека бывает благостное, («слово такое спокойприно­ сит и радость»), бранное, возышенное, вольное, вопленное, вразумляющее, глумливое, гневли­ вое, («громом разразят тебя небеса»), доброе («доброе слово, во время сказанное, свое возьмет»), докучливоеидоносное («самые пога­ ные слова-с доносом, а за все они поощрялись и прижились»), жалобное ижалостное, журливое изаботливое, заговорное изаманное, клятвенное и книжное («красивыкнижные слова, а все ста­ риковские больше к правде тянут—как припе­ чатают, либо молотом ударяют»), ласкотное и любовное,лживоеинапутственное, наставитель­ ноеиобличительное, облыжноеиобманное,одоб­ ряющее («за правду стой горой») и ободряю­ щее, осуждающее иохальное (грубое, ругатель­ ное,поносное), песенноеипоносное, похоронное, прекословное, приветное, приглашающее, при­ творное, провожальное, просительное, прощаль­ ное, пугающее, разговорное, расстанное, руга­ тельное, сердечное, сквернословное, сплетенное, супротивное, тайное, торжественное, уговорное, угодливое, угрозное, утешное...» (Ксения Темп: «Сказ о Беломорье»), Даже по этому перечислению видно, как глубоко и ёмко законсерированьг в слове все пе­ реливы, интонации, качестваи свойстварусской души, связанной с Богом. Душа человеческая отлетаетпо смертина небеса, а словоостается на земле, как охранительная соборная память на­ ции, ее бесценное богатство. Так нуждается ли язык в охране иль это лишь «прихилки» по без­ детности нашей? В давние годы говорили одним языком и царь, и смерд. Только на письме в особости сто­ яли, не прислоняясь к быту, языки высокого «штиля»—старославянский ицерковнославян­ ский, не то чтобы сложные и непосильные для русскихнизов, простолишние вобыденнойжиз­ ни; ибопоп илитотжемонастырский старец-пе­ реписчик были зачастуюиз крестьянской гущи, но хватившие грамотешки. ПослеПетрадворян­ ство, получив вольности, закрепило за собою и особый язык, мутный, искрученнный, офранцу­ женныйи онемеченный,почтилишенныйнацио­ нальных черт, потому на нем и не говорили, а изъяснялись. Пушкин решительно поднял зат­ воры нарочитой плотины и впустил в затхлый пруд чистые воды народной речи. Но «неисто­ выеревнители», сторонникигерметичностиязы­ ка, после революции семнадцатого снова пере­ крыли шлюзы, поделили егона литературный и разговорный, язык верха и низа, привелигиро- ваннойзнати иязыкмужицкий, пахнущийдегтем и чунями. Но язык, как быни ковали его вюзы, не спит на полатях и не дремлет на конике под образами, но кипит, как вода в родниковом клю­ че, крутит, как струя вречномомуте, опускаясь на дно, вроде быумирая, и вновьподымаясь под солнце, живет, кактесто в квашне, наполняяизбу кисловатымдухомхлеба. Грамотному черствому чиновнику на всем нужныковы, заграды, препоны, рогатки (на этом ипостроена наша «демократия», безбумажкиты букашка), чтобы не распоясался вольный чело­ век, не возжелал того непонятного счастия, коим чиновныйнеможетобеспечитьчеловека, смуща­ емого страннымтомлениеми зовом. Вписьмен­ ном слове прежде всегоитаится сладкая отрава, ожидание ипредвкушение неведомогопраздни­