Сибирские огни № 010 - 1990
сном, принимая жизнь без малейших подозрений, чувствуя ее как свою в доску. Будем жить. Начнем разбегаться все дальше друг от друга. Кривая распределения судеб примет свой обычный вид, знакомый по учебнику физики. Велик разброс участей, рассеянье планид. Ко му удастся уловить чутьем законы равновесия энергий, тот сумеет прожить долго и безвредно, пребывая здоровым и неуязвимым. Он не внесет собою искажений в силовое поле жизни и потому сам не потерпит ущерба от этого поля. И дом его будет крепок, и семья, и дело его будет стоять прочно. Кто-то, сам не зная отчего, спустит все достояние; будет все ва литься из рук, не в коня будет корм, и он никогда не сможет понять, за что такая несправедливость. А за то, что не чувствовал землю под ногами и небо над головой. МОЙ УТЕШИТЕЛЬ Неожиданно приехал ко мне в деревню Феликс. Когда я воспа ленным взглядом в каждом женском силуэте навораживал себе Олеську, в тот самый час, в тех августовских сумерках — в тех, да уже не тех: природа, которая еще вчера ласково баюкала тебя в сво ем тепле, сегодня отталкивает тебя как заболевшая мать, сгоняет с колен, и ты в ознобе, беззащитный, кутаешься в то, что на тебе есть — в штормовку, а она не греет. Конечно, первым делом я спросил про Олеську — ведь у кого что болит... У Феликса болело что-то совсем другое, потому что он с усилием припомнил, какая такая Олеська. Оказалось, что письмо, которое я у него оставил для нее, он забыл... Но, хоть и обидно, разве могу я требовать от него, чтоб он мою боль чувствовал ближе, чем свою. Своя у него все перекрыла — было видно: с лица то и дело соскальзывало выражение невозмутимости, и он его опять насильно водворял. Не хотел выдать какую-то тре вогу. Что ж, его воля. — Жаль, — говорю я, — что ты не приехал неделей раньше. Неделей раньше я мог бы показать ему роскошь природы, угос тил бы ею, как щедрый хозяин. Теперь она не принадлежала больше ни мне, никому. Теперь, наоборот, мы стали ее надсадными пленни ками. — Поработать, что ли, с вами тут, пожить? — рассеянно сказал Феликс. Отчего же нет, койка в бараке найдется. Мы пришли в барак, я сказал парням, что это — Феликс. Повар наш снимал последнюю пробу с варева, вынес нам во двор ведро горячей воды, чтоб подлить в умывальник. Хороший человек, спасибо. Рухнули, умытые, по койкам. Опять кто-то что-то вычитал в газете: — Мужики, внимание! Образчик народного исторического мы шления! Называется «Нелегкие, но славные годы». «Недавно я по смотрела фильм по роману Николая Островского «Как закалялась сталь». Очень он меня растревожил. Много похожего было и в нашем селе. Не раз через нашу деревню проходили то белые, то кулацкие банды. Очень много мне пришлось пережить. Была комсомолкой, в 1927 году вступила в коммуну. В 1929 пережила сплошную коллек тивизацию. Что только творилось в то время! Мой муж — комму нист с 1926 года. В 1932 году его репрессировали. Домой он вернул ся только через тринадцать лет, уже после войны, на которой погиб наш сын. Он ушел на фронт совсем юным. Было ему в ту пору всего двадцать лет. А я вот живу, часто вспоминаю свою комсомольскую
Made with FlippingBook
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2