Сибирские огни № 010 - 1990

Не справиться Алексею Кириллову. И тогда пусть бы подошел Шопенгауэр и объяснил Кириллову, что осчастливить любимое животное мы можем лишь в пределах его понимания счастья. И еще бы подошел Монтень и попытался укрепить ее мужество легендой про жену китайского металлурга, которая бросилась в печь и сгорела, потому что принесение в жертву человеческой жизни, счи­ талось, улучшает качество стали. Но этот пример был бы мертв для старухи. Нет сейчас для нее такого металла, ради которого она умерла бы. Нет сейчас в ее жизни ничего такого дорогого, ради чего она согласилась бы умереть. Кон­ чились ее радости. Потому и не умирает. Потому и не живет. Тогда Монтень вздохнул бы и сказал: «Всякий, кто долго муча­ ется, виноват в этом сам. Кому недостает мужества ни вытерпеть смерть, ни вытерпеть жизнь, кто не хочет ни бежать, ни сражаться — чем поможешь такому?». И отвернулся бы, оскорбленный тем жалким положением, на ка­ кое соглашается человек. Пришлось бы Шопенгауэру утешать его, чтоб не мучился так из-за бедной старухи, ибо связь между вещами глубока и таинствен­ на: дела человека вытекают из его характера, и из своих поступков он может узнать, кто он есть, а из своей судьбы он может заключить, чего заслужил. Монтень-то утешился быстро: — Да, вот и Асклепий считал, что, кто в положенный срок не способен жить, того не нужно лечить, потому что такой человек бес­ полезен для общества. Он не облегчал страданий хроникам, чтоб не продлевать их бесполезную жизнь и мучение. — В таком случае от Асклепия до фашизма один шаг, — вме­ шался тут я и хотел еще добавить, что бесполезных людей нет, если считать целью и пользой жизни строительство ноосферы, но меня оборвал Ницше: — Жизнь жестока, не надо обманывать себя и подслащать пи­ люлю добротой. Безобразное подлежит смерти. — Рассказывают, — подтолкнул меня Феликс, — якобы Оскар Уайльд выстрелил однажды под ноги идущей впереди дамы: кривиз­ на их была нестерпима для его эстетического чувства. Так и я посту­ пил с Офелией. Она — то бытие, которое можно отрицать, а значит, и нужно отрицать. — Ты преступник, — возвестил Платон. (Уже мы отдалились от бедной старухи, исчезла деревня, поглощенная тьмой, уже наши речи носились где-то в блистающей ночи). — Потому что любовь пре­ выше ума. Любовь — самый совершенный способ познания, душа напрямую соприкасается с истиной без вспомогательной лестницы доказательств. Многие души затмились, любовь возвращает им про­ зрачность. Многие з а б ы л и , но вспомнившая душа — неистовству­ ет. И влюбленный — это высший образец человека. _ И значит, любовь — высшая форма существования? — не верил Феликс. — Но разве муки мысли дешевле бесплатных озарений любви? _ Ценность и достоинство человека — в его сердце и воле, но не в уме! — сказал Монтень. — Ученые люди не становятся более здравомыслящими. — Любовь, — продолжал Платон, — то, что дала нам природа сверх того, что имеют животные. Любящие — преимущественные су­ щества, они стыдятся быть гнусными, и посему государство, населен­ ное влюбленными, не нуждалось бы в насилии. _ Что касается животных, — опять вмешался я с возражени­ ем _то любовь, может, как раз жалкие остатки той интуиции, кото­ рой располагают животные в выгодном отличии от человека. У жи­ вотных нет языка, поэтому нет лжи. А мы избрали путь подавления - 5 д